положению дел, при котором социальные и политические силы не совпадают и часто даже противоречат друг другу, или в котором политические традиции и представления намного более стабильны и постоянны, чем можно было бы себе представить, судя по внешней стороне общества. Кто мог ожидать, что индивиды, в частной жизни полностью сконцентрированные на успехе и всепроникающем страхе потерпеть неудачу, будут совершенно свободны от идолопоклонства перед политическим успехом, свойственного европейским почитателям истории? Иными словами, приезжий не понимает, что общество XX (а в некоторых отношениях XIX) века живет и процветает на прочной основе политической философии XVIII в.
Проблема с американскими антисталинистами в том, что они воспитаны в тех же марксистских теориях и поэтому, так сказать, теоретически не могут поверить своим глазам. На деле же им хватает здравого смысла, чтобы не быть противниками той формы правления, которая, как они знают, является одним из немногих уцелевших проявлений подлинной политической свободы и одним из еще менее многочисленных гарантов того минимума социальной справедливости, без которого невозможно гражданство. Эта теоретическая слепота имеет много печальных последствий. Почти банальность то, что американские интеллектуалы более изолированы от политической реальности, чем любая другая интеллигенция. Они изолированы от политических сил в своей собственной стране – что европейцы, конечно, очень быстро чувствуют и подчеркивают – не только потому, что американское общество в целом презирает интеллектуалов, но также и потому, что они не смогли выполнить свою особую интеллектуальную функцию – помощи политическому самопониманию и самосознанию страны в целом и критики, на прочном основании политической философии, действий своего собственного правительства. Вдобавок к их особой изоляции американские интеллектуалы являются соучастниками типичной американской изоляции; они живут, так сказать, на счастливом острове и с опасным заблуждением, что условия, которых не существует более нигде в мире, являются «нормальными». Не испытав тоталитарного правления и террора, которые, возможно, являются важнейшим политическим опытом нашего времени, они мало что сделали, чтобы преодолеть разрыв между собой и своими друзьями из других стран, используя один дар, который всегда был прерогативой интеллектуалов – свое воображение.
В основном благодаря теоретической невнятности американских интеллектуалов европейцы могут столь легко обличать их как конформистов. Одно верно: они ни в каком смысле больше не являются, как это было в двадцатые и тридцатые годы, частью революционного движения, и были бы глупцами, если бы по-прежнему оставались в нем. Но, если политически они кажутся «конформистами», они всегда остаются нонконформистами по отношению к обществу, в котором живут. Европейцы редко понимают постоянную напряженность в крайнем культурном и социальном одиночестве людей, которые в качестве интеллектуалов неизбежно требуют от жизни чего-то большего, нежели просто хорошая работа, прекрасный дом и новая машина; и которые, чувствуя себя одинокими, в то же время отождествляют себя со своей страной во всех политических вопросах. Самое печальное, что в своей готовности объяснить приезжим из Европы «прогрессивность» политических институтов своей страны, они чаще всего пренебрегают тем, чтобы сказать им, насколько глубоко они не согласны с нынешними стандартами американского общества, преобладанием в нем конформизма, отождествлением индивидов с их работой, убийственной концентрацией на достижениях и успехе и фантастической переоценкой рекламы – именно теми социальными характеристиками, которые поражают приезжих из Европы как потенциально тоталитарные.
Преодолению нынешней пропасти между европейским и американским политическим мышлением помогло бы, если бы американские радикалы публично и не стыдясь признались бы в верности американской Конституции и начали истолковывать ее в свете сегодняшних событий и условий. Наибольшая опасность в том, что из-за их невнятности и их здорового презрения к политическим революционным жестам для них может оказаться соблазном конформизм по отношению к американскому обществу. Это было бы плохо не только потому, что это общество нельзя назвать райским местом в плане культуры, но еще и потому, что социальный нонконформизм как таковой является и всегда будет являться отличительной чертой интеллектуалов, будь то художники, писатели или ученые. В интеллектуальном плане нонконформизм это почти неизбежное условие успеха.
В политическом плане задачей интеллектуалов должно быть спасение остальных американцев от их вынужденной изоляции, а не ее усиление, когда весь мир самодовольно воспринимается как ненормальный, а Америка как норма. Это автоматически привело бы к уничтожению старой терминологии – неправильное употребление понятия «антисталинизм» является лишь одним ее примером, хотя, возможно, и наиболее важным. Именно потому, что прошлое американских антисталинистов так тесно связано с событиями в других частях света, они так не хотят с ним распрощаться. Но если они хотят остаться современниками остальной части человечества, им придется понять, что тоталитаризм – это не просто изобретение «злого мистера Сталина» и что в сегодняшнем мире есть более важные вещи, которые стоит знать и о которых надо беспокоиться, чем внутренняя борьба в партии русской революции.
Религия и интеллектуалы[169]
[В 1950 г. Partisan Review попросил ряд выдающихся мыслителей и писателей, включая, помимо Арендт, У. Х. Одена, Джона Дьюи, Роберта Грейвса, Марианну Мур, А. Дж. Айера, Сидни Хука, Альфреда Казина, Филипа Рава, Аллена Тейта, Пауль Тиллиха, Роберта Горама Дэвиса, Жака Маритена, Уильяма Барретта, Джорджа Боаса, Клемента Гринберга, Ирвинга Хоу, Дуайта Макдональда, Уильяма Филлипса и других, ответить на «новый поворот интеллектуалов к религии и на все большую немилость, которую теперь встречают светские установки и взгляды». Было предложено пять общих тем, соответствующих номерам пунктов в ответе Арендт: 1) причины этой тенденции; 2) изменение убеждений среди интеллектуалов; 3) религия и культура; 4) религия и литература; 5) отделение религиозного сознания от религиозных убеждений, как у Хайдеггера и Мальро.]
1). Убеждение, что «все события имеют свои причины» не является чем-то присущим исключительно «натуралистической точке зрения»: натурализм пытается показать, что все события имеют естественные причины, но считает сам принцип причинности чем-то само собой разумеющимся. Это не просто игра словами, потому что причинность играла очень важную роль во всех богословских дискуссиях прошлого. Средневековые аргументы, «доказывающие» существование Бога, часто основаны на ней, то есть на представлении, что все должно иметь причину. С другой стороны, по-настоящему атеистические позиции часто характеризовались отрицанием причинной цепочки и допущением об акцидентальном и случайном характере всех событий. Если невозможно показать никакую причинную цепочку, связывающую одно событие с другим, то вывод о существовании творца на основании существования творения является необоснованным.
Более того, этот же исходный пункт предполагает, что религия является разновидностью – возможно, иллюзорной – «лекарства», но это не натуралистическая трактовка религии. Ибо допущение, что все имеет естественные причины, как таковое не зависит от потребностей человека или социальных условий. Оно представляется либо истинным, либо ложным.
Я хотела бы отметить,
