его права «оказывает влияние относительность в самом их источнике», поскольку, в конце концов, «быть французом, испанцем или англичанином не значит стать человеком, это способ быть человеком».
В то время как эти различия между гражданином и членом нации, между политическим и национальным порядком, выбивают почву из-под ног национализма, ставя человека как члена нации на его надлежащее место в общественной жизни, более масштабные политические потребности нашей цивилизации, с ее «растущим единством», с одной стороны, и растущим национальным самосознанием народов – с другой, будут удовлетворены благодаря идее федерации. В рамках федеративных структур национальность стала бы личным, а не территориальным статусом. С другой стороны, государство, «не теряя своей правосубъектности, все более представало бы как орган, наделенный полномочиями, применяемыми на ограниченной территории».
Здесь, конечно, не место вдаваться в обсуждение работы Делоса, которая слишком важна, чтобы критиковать ее в рамках рецензии. Однако позволим себе добавить одно замечание. Осуществленный Делосом блестящий анализ перерастания национализма в тоталитаризм упускает из виду его столь же тесную связь с империализмом, каковой упоминается всего в одной сноске. А ни расизм современного национализма, ни помешательство современного государства на власти не могут быть объяснены без должного понимания структуры империализма.
Посвящение Карлу Ясперсу[162]
Lieber Verehrtester[163],
спасибо Вам за то, что позволили мне посвятить Вам эту небольшую книгу, и спасибо за возможность сказать Вам то, что я должна сказать о ее публикации в Германии.
Ибо еврею нелегко сегодня публиковаться в Германии, даже если это немецкоязычный еврей. Принимая во внимание произошедшее, привлекательная возможность писать на своем языке значит очень мало, хотя это и единственное возвращение домой из ссылки, о котором невозможно полностью перестать мечтать. Но мы, евреи, не являемся, или более не являемся, изгнанниками и вряд ли имеем право на такие мечты. Независимо от того, как наше изгнание предстает и понимается в контексте немецкой или европейской истории, сам факт нашего изгнания заставил нас сначала оглянуться на нашу собственную историю, в которой изгнание предстает не уникальным и необычным явлением, но хорошо знакомым и повторяющимся.
Такое понимание настоящего в свете прошлого, конечно, оказалось иллюзорным. Последние годы научили нас тем вещам, которые мы никоим образом не можем задокументировать как события, повторявшиеся в нашей истории. Никогда ранее мы не сталкивались с решительным усилием по искоренению нас, и мы никогда не рассматривали всерьез такую возможность. Ввиду уничтожения трети еврейского населения мира и почти трех четвертей европейского еврейства, катастрофы, которые сионисты предсказывали до прихода Гитлера к власти, кажутся бурей в стакане воды.
Но сказанное никоим образом не облегчает и не улучшает понимание публикации такого рода. Мне кажется, что для большинства и немцев, и евреев будет трудно рассматривать любого еврея, который хочет обращаться к немцам в Германии или, как я делаю в этой книге, обращаться к европейцам, не как плута или шута. Это не имеет ничего общего с вопросом о вине или ответственности. Я здесь говорю только о фактической стороне дела, как я ее вижу, поскольку никогда не следует отклоняться от фактической основы, не зная, что делаешь и почему.
Ни одно из нижеследующих эссе не было, я надеюсь, написано без осознания фактов нашего времени и судьбы евреев в нашем столетии. И я верю и надеюсь, что ни в одном из них я не заняла некоторую позицию на основании одних этих фактов, что я не приняла мир, созданный этими фактами, за нечто необходимое и нерушимое. Без Вашей философии и без самого факта Вашего существования – и то и другое предстало передо мной более ярко, чем когда-либо ранее в долгие годы, когда выпущенное на свободу безумие полностью отделило меня от Вас, – я никогда не смогла бы мобилизовать такую волевую независимость суждения и сознательное дистанцирование от всех фанатизмов, какими бы привлекательными они ни казались и какой бы пугающей ни была изоляция, в любом смысле этого слова, угрожавшая стать следствием моей позиции.
Чему я научилась у Вас и что помогло мне в последующие годы найти мой путь в реальности, не продавая ей моей души так, как раньше люди продавали свои души дьяволу, так это тому, что единственно важная вещь – это не философия, а истина, что нужно жить и думать открыто, а не в своей маленькой раковине, как бы комфортно она ни была обставлена, что всякая необходимость – это лишь нечто обманчивое, пытающееся соблазнить нас разыгрыванием роли, вместо того чтобы пытаться стать человеком. Чего лично я никогда не забываю, так это Вашу трудноописуемую готовность слушать, Вашу терпимость, постоянно готовую предложить критику, но равно далекую от скептицизма и от фанатизма; в конечном счете это просто осознание того факта, что все люди рациональны, но нет человека, чья рациональность была бы непогрешимой.
В те времена у меня иногда возникал соблазн подражать Вам, даже Вашей манере речи, поскольку эта манера символизировала для меня человека, который открыто и прямо имеет дело с миром, человека без скрытых мотивов. В то время я плохо представляла себе, как трудно будет впоследствии найти людей без скрытых мотивов, плохо представляла себе, что придет время, когда то, чего требуют от нас разум и помогающая понять внимательность, предстанет самонадеянным и даже развращенным оптимизмом. Ибо в числе фактов этого мира, в котором мы сегодня живем, фундаментальное недоверие между народами и индивидами, которое не исчезло и не могло исчезнуть вместе с нацистами, поскольку оно коренится в непреодолимых свидетельствах нашего опыта. Вследствие этого мы, евреи, сегодня почти не можем не задать всякому встреченному нами немцу вопрос: чем вы занимались двенадцать лет, с 1933 по 1945 год? И за этим вопросом стоят два неизбежных чувства: мучительная неловкость выдвигать к другому человеческому существу бесчеловечное требование оправдать свое существование, и тайное подозрение, что ты стоишь лицом к лицу с кем-то, кто работал на фабрике смерти, или тем, кто, узнав что-то о чудовищных преступлениях властей, ответил: нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. То, что не нужно было быть прирожденным убийцей, чтобы делать первое, или наемным пособником нацистов, даже не убежденным наци, чтобы сказать второе, и есть то тревожащее обстоятельство, из-за которого так легко может возникнуть соблазн делать обобщения.
Фактическая территория, куда загнаны оба народа, выглядит примерно так: с одной стороны имеет место соучастие немецкого народа, которое сознательно планировали и воплощали в жизнь нацисты. С другой стороны имеет место слепая ненависть всего еврейского народа, рожденная в газовых камерах. Если только оба народа не решат
