власти. Третьим аспектом является современный феномен масс, которым приходится заниматься каждой цивилизации, поскольку она состоит прежде всего в социальной организации.
Анализ нации в работе Делоса начинается с рассмотрения вопроса «нации или расы?» и завершается выводом о том, что исследователи в общественных науках (знакомые с семьями и нациями, этническими и религиозными группами) до сих пор не нашли человеческого общества, которое основывалось бы на «лицевом или черепном индексе». Верное наблюдение, что почти все современные версии национализма в некоторой степени являются расистскими, привело к тому, что у автора возник соблазн дать затянутое изложение всех современных научных и генетических аргументов, которые, к сожалению, принимаются за чистую монету. (К примеру, приводится обширная цитата из Дарре[160]). Эта странная серьезность – насколько я могу видеть, единственная важная ошибка в акцентах, – основана на убеждении Делоса, что империализм есть в некотором роде логическое развитие национализма, что, по мнению автора данной рецензии, верно лишь отчасти. Ибо, если Делос прав в своем утверждении, что «расы – это классификации, основанные на физических и биологических стандартах, которые искусственно объединяют людей, не учитывая их социальных связей или сообществ, к которым они принадлежат», то он ошибается, полагая, что это разновидность научной ошибки. Скорее, высшая, политическая цель расовых псевдонаук состоит в том, чтобы подготовить разрушение обществ и сообществ, атомизация которых является одной из предпосылок империалистического господства.
Далее следует весьма отрадное пояснение некоторых базовых понятий, используемых при написании работ по истории. Народ становится нацией, когда «он осознает себя в соответствии со своей историей»; как таковой, он привязан к земле, являющейся продуктом прошлого труда, где история оставила свои следы. Она представляет собой «окружающую среду», в которой рождается человек, закрытое общество, к которому он принадлежит по праву рождения. Государство, с другой стороны, есть открытое общество, управляющее территорией, где его власть защищает и создает право. В качестве правового института, государство может притязать на большую территорию и становиться агрессивным – позиция, вполне чуждая национальной организации, которая, напротив, кладет конец миграциям. Старая мечта о врожденном пацифизме наций, само освобождение которых гарантирует эру мира и благополучия не была полным обманом.
Национализм в сущности означает завоевание государства посредством нации. В этом смысл национального государства. Этот результат возникшего в XIX в. отождествления нации и государства имеет две стороны: если государство в качестве правового института провозгласило, что оно должно защищать права человека, его отождествление с нацией предполагало определение граждан как соотечественников и тем самым вело к смешению прав человека с правами соотечественников или национальными правами. Более того, в той мере, в какой государство является «предприятием власти», агрессивным и склонным к экспансии, нация, через свое отождествление с государством, приобретает все эти качества и теперь требует экспансии как национального права, как необходимости во имя нации. «Тот факт, что современный национализм часто или почти автоматически ведет к империализму или к завоеванию, является следствием отождествления государства и нации».
Завоевание государства посредством нации началось с провозглашения суверенитета нации. Это был первый шаг, трансформирующий государство в инструмент нации, который в конце концов завершился теми тоталитарными формами национализма, в которых все законы и правовые институты государства как такового понимаются как средства обеспечения благополучия нации. Поэтому совершенно неверно видеть зло наших времен в обожествлении государства. Именно нация узурпировала традиционное место Бога и религии.
Это завоевание государства стало возможным благодаря либеральному индивидуализму XIX в. Считалось, что государство правит всего лишь индивидами, атомизированным обществом, и именно его атомизацию оно призвано защищать. Современное государство было, с другой стороны, «сильным государством», которое, в силу своей растущей тенденции к централизации, монополизировало всю политическую жизнь. Этот разрыв между централизованным государством и атомизированным (индивидуализированным, либеральным) обществом должен был быть скреплен прочным цементом национального чувства, которое оказалось единственной действующей, живой связью между индивидами национального государства. Как суверенитет нации формировался по модели суверенитета индивида, так и суверенитет государства как национального государства представлял и (в его тоталитарных формах) монополизировал их обоих. Государство, завоеванное нацией, стало верховным индивидом, перед которым должны были склониться все иные индивиды.
Именно эта персонификация государства, достигнутая посредством его завоевания нацией и сформированная по модели автономного индивида, впервые создала ту «индивидуализацию морального всеобщего в коллективе», ту конкретизацию Идеи, которая была впервые осмыслена в гегелевской теории государства и истории. После исчезновения особого гегелевского идеализма «идея нации, дух народа, душа расы или другие их эквиваленты заняли место гегелевского Духа, но в целом концепция осталась прежней».
Главная черта этой концепции состоит в том, что Идея, более не признаваемая в качестве независимой сущности, находит свою реализацию в движении истории как таковой. С тех пор все современные политические теории, ведущие к тоталитаризму, преподносят погружение абсолютного принципа в реальность в виде исторического движения; и именно эта абсолютность, на воплощение которой они претендуют, дает им их «право» на приоритет перед индивидуальным сознанием.
Логично, что подъем и функционирование всех однопартийных систем следует этой базовой схеме «движений». Эти движения «заряжены философией», которая реализуется в самом движении, тогда как старые партии, хотя они часто вдохновлялись некоторой политической теорией, мыслили свои задачи как некоторые цели за пределами себя самих. Это отождествление средств и целей, столь характерное для современных «движений», содержится в самой структуре предполагаемого вечного динамизма. «Характеристикой тоталитаризма является не только поглощение человека группой, но и подчинение его становлению». На фоне этой кажущейся реальности общего и универсального конкретная реальность отдельной личности действительно представляется quantité négligeable[161], погруженной в поток общественной жизни, которая, поскольку она организована как движение, сама есть всеобщее.
Именно таким образом национализм становится фашизмом: «национальное государство» трансформируется или, скорее, воплощается в тоталитарном государстве. Практически нет сомнений в том, что цивилизация будет утрачена, если после уничтожения первых форм тоталитаризма нам не удастся решить фундаментальные проблемы наших политических структур. «Отношения между нацией и государством – или, в более общих и точных понятиях, между политическим и национальным порядком – ставят одну из сущностно важных проблем, которые должна решить наша цивилизация. Государство, вовсе не будучи тождественным нации, является высшим защитником права, гарантирующего человеку его права человека, его права гражданина и его права как члена нации». «Настоящим назначением государства является установление правового порядка, защищающего все права», и на это назначение совершенно не влияет количество национальностей, получающих защиту в рамках его правовых институтов. Из этих прав лишь права человека и гражданина являются основными правами, тогда как права членов нации производны и являются следствием этих основных прав. Ибо «нация представляет человека в его зависимости от времени, истории и всеобщего становления», на
