десятилетия можно легко рассказать, они печальным образом ошибались. Неуклюжесть этой книги, при всех ее благих намерениях, служит достаточным тому доказательством. Однако дело здесь не просто в технических умениях. Действительно, материал можно было бы лучше организовать, сделать стиль менее журналистским и использовать более научный подход при отборе источников. Но эти и другие улучшения сделали бы еще более очевидным несоответствие между самими фактами и любым их возможным использованием в политических целях. «Черная книга» терпит неудачу потому, что ее авторы, погрузившись в хаос деталей, оказались неспособны понять или объяснить характер фактов, с которыми они столкнулись.
Факты таковы: шесть миллионов евреев, шесть миллионов человеческих существ, беспомощных и в большинстве случаев ничего не подозревающих, подготовили к смерти. Для этого применялся метод нарастающего террора. Сначала это было рассчитанное пренебрежение, лишения и стыд, затем слабые телом умирали вместе с достаточно сильными и решительными, чтобы покончить с собой. Затем началось открытое уморение голодом в сочетании с принудительным трудом, когда люди умирали тысячами, но в разное время, в зависимости от запаса своих жизненных сил. Наконец, наступал черед фабрик смерти – и все они умирали вместе, молодые и старые, слабые и сильные, больные и здоровые; не как люди, не как мужчины и женщины, дети и взрослые, мальчики и девочки, не как плохие и хорошие, красивые и уродливые, – но сведенные к низшему общему знаменателю самой органической жизни, брошенные в темнейшую и глубочайшую пропасть изначального равенства, как скот, как материя, как вещи, не имеющие ни тела, ни души, ни даже облика, на котором смерть могла бы поставить свою печать.
Именно в этом чудовищном равенстве без братства или гуманности – равенстве, частью которого могли бы быть кошки и собаки, – мы видим, как в зеркале, образ ада.
За пределами возможностей человеческого понимания находится уродливая порочность тех, кто установил такое равенство. Но равно изуродованной и находящейся за пределами человеческого правосудия является невиновность тех, кто умер в этом равенстве. Никто не заслуживает газовой камеры, и перед ней наихудший преступник столь же невинен, как и новорожденный младенец. И изречения, вроде «лучше страдать от зла, чем делать зло», не облегчают чудовищность этой невиновности. Не так уж важно, что те, кого случайность рождения обрекла на смерть, повиновались и до последнего момента вели себя так же безупречно, как и те, кого случайность рождения обрекла на жизнь (это так хорошо известно, что нет никакого смысла это скрывать). Более того, невиновность и вина более не были результатом поведения людей; никакое возможное человеческое преступление не могло бы соответствовать этому наказанию, ни один мыслимый грех. Это ад, в котором святой и грешник были одинаково низведены до статуса возможных трупов. Внутри этих фабрик смерти все становилось случайностью, совершенно не зависевшей от тех, кто испытывал страдания, и тех, кто причинял их. И нередко те, кто причинял страдания, однажды сами становились страдающими.
У человечества нет истории, рассказать которую было бы сложнее. Чудовищное равенство в невиновности, неизбежно являющееся ее лейтмотивом, разрушает само основание, на котором строится история, а именно нашу способность понять событие независимо от того, насколько мы далеки от него.
Заклятие снимается только тогда, когда мы приходим к истории еврейского сопротивления и восстания в Варшавском гетто. Однако «Черная книга» подходит к этим событиям еще более неадекватно, чем к другим, посвящая восстанию всего девять плохо написанных страниц – и даже не упоминая осуществленный Шломо Мендельсоном блестящий анализ этого события, появившийся в Menorah Journal весной 1944 г. Никакая мыслимая хроника не могла бы успешно обратить шесть миллионов мертвых людей в политический аргумент. Попытка нацистов сфабриковать порочность евреев по ту сторону порока не более чем установила невиновность по ту сторону добродетели. Такая невиновность и такая порочность не имеют отношения к той реальности, в которой существует политика.
Тем не менее нацистская политика, лучше всего проявившаяся в фальшивом мире пропаганды, хорошо обслуживалась фабрикациями. Если бы нацисты ограничились лишь составлением обвинительного заключения против евреев и пропагандировали идею, что есть народы сверхчеловеков и недочеловеков, вряд ли бы они преуспели в убеждении здравого смысла в том, что евреи – это недочеловеки. Лжи было недостаточно. Для того чтобы им поверили, нацистам пришлось фабриковать саму реальность и сделать так, чтобы евреи выглядели недочеловеками. Так что даже сейчас, смотря съемки зверств, здравый смысл скажет: «Но разве они не выглядят как преступники»? Или, в случае неспособности представить невинность по ту сторону добродетели и порока, люди скажут: «Какие ужасные вещи должны были совершить эти евреи, чтобы заставить немцев сделать это с ними»!
Составляя обвинительное заключение абсолютно невиновного еврейского народа против абсолютно виновного немецкого народа, авторы «Черной книги» упустили тот факт, что они не способны заставить весь немецкий народ выглядеть таким же виновным, как это сделали нацисты с евреями – и не дай Бог, чтобы у кого-то снова появилась такая способность! Ибо установление и поддержание таких различий означало бы установление перманентного ада на земле. Без такой способности, без средств фабрикации фальшивой реальности в соответствии со лживой идеологией, пропаганда и рекламный характер стиля, нашедшие отражение в этой книге, могут преуспеть лишь в том, чтобы заставить подлинную историю звучать неубедительно. И описание становится все более и более неубедительным по мере того, как сами события становятся все более чудовищными. Рассказанная как пропаганда, вся история не только не работает в качестве политического аргумента – она даже не звучит правдиво.
В плане политики, фабрики смерти действительно представляли собой «преступление против человечества», совершенное на телах еврейского народа; и если бы нацизм не был сокрушен, фабрики смерти поглотили бы тела многих других народов (собственно говоря, цыгане уничтожались вместе с евреями по более или менее тем же идеологическим мотивам). Еврейский народ действительно имеет право составить это обвинительное заключение против немцев, но только если не забудет, что в данном случае он говорит от имени всех народов земли. Необходимо не только наказать виновных, но и не забыть, что нет такого наказания, которое соответствовало бы их преступлениям. Для Геринга смертная казнь – это почти шутка, и он, как и другие обвиняемые на Нюренбергском процессе, знает, что мы можем лишь немного ускорить наступление его смерти, но не более того.
От невиновности по ту сторону добродетели и вины по ту сторону порока, из ада, где все евреи неизбежно являются ангелами, а все немцы – дьяволами, нам необходимо вернуться к реальности политики. Реальная история сконструированного нацистами ада крайне необходима для будущего. Не только потому, что эти факты изменили и
