значимый аспект заключается в том, что люди, настроенные действительно антитоталитарно, кажутся всего лишь занявшими неверную сторону в рамках тоталитарного движения, и в том, что из-за существования реальной внутритоталитарной оппозиции, их часто путают с не теми друзьями, противостоящими не тем врагам. Суть не в том, что все бывшие нацисты в Германии сегодня являются пламенными антисталинистами (и я знаю у нас много антисталинистов, которые из-за путаницы в терминологии и мышлении не слишком уверены в том, какую позицию им следует занять по вопросу денацификации), но в том, что, к примеру, Тито несомненно является антисталинистом; и, хотя он со временем, возможно, окажется не тоталитарным диктатором, этот вопрос никоим образом еще не решен.
Большая опасность интеллектуального климата, присущего антисталинизму, кроется в несомненном идейном окаменении этого подхода. Внешнему наблюдателю больше всего бросается в глаза то упрямство, с которым эти интеллектуалы цепляются за свое прошлое, их фундаментальное нежелание переосмыслить свои политические убеждения в свете политических событий и исторического развития последних десяти лет, их беспомощность перед лицом реальности без иллюзорной поддержки политических клише двадцатых годов – которые, конечно, в те годы точно не были клише. В некотором смысле довольно плохо, что все радикальное движение нашего времени было разрушено из-за отождествления с русской революцией и узурпации ею; еще хуже, что фиксация на России пережила разочарование в самой революции. И тот же самый подход, конечно, не становится менее устаревшим, когда молодое поколение, у которого нет даже политического опыта и которое не испытало невзгод, лежащих в основе наших сегодняшних клише, начинает принимать его из-за отсутствия чего-либо другого.
Этот характерный для антисталинистов политический отрыв от реальности и традиционализм представляется тесно связанным с общей политической ситуацией в нашей стране. Все тоталитарные движения, и большевизм сегодня еще больше, чем нацизм десятилетие назад, полностью отсутствуют на американской внутриполитической сцене. Все, что большевизм реально значит сегодня, – это возможная угроза из-за рубежа с использованием шпионажа в стране, в результате чего антисталинисты все чаще мыслят исключительно в категориях внешней политики. Поскольку они оторваны от политики как политического курса и мало интересуются ею, они деградировали до уровня кабинетных стратегов, выстраивающих силы мира за и против Сталина. Этот новый акцент на внешнюю политику есть то, что прежде всего отличает сегодняшний антисталинизм от более ранних форм антитоталитаризма, таких как троцкизм или антифашизм. Хотя фашистские группы никогда не были очень сильны в нашей стране, они тем не менее существовали. Более того, тот факт, что тоталитарным и частично тоталитарным диктатурам фашистского толка к власти иногда помогала прийти местная буржуазия (значение чего серьезно преувеличивалось всеми марксистами), привел американских антифашистов к (правильной или неправильной) вере в то, что «это может случиться здесь», что, естественно, придало им личную заинтересованность в борьбе и открыло некоторые возможности для действий в своей стране. С другой стороны, фашистская опасность из-за рубежа никогда не принималась слишком серьезно даже во время войны; фактически победа в войне стала предрешена в тот момент, когда в нее вступили Соединенные Штаты, и американцы, за очень немногими и незначительными исключениями, знали это.
В этом отношении ситуация в Европе и почти во всем остальном мире была полностью противоположной. Большевизм является не только внешней угрозой со стороны России и ее сателлитов. Опасность так называемой пятой колонны намного более реальна, чем просто шпионаж, и ни одна вдохновляемая нацистами партия, от антисемитских групп в Румынии до партии Дорио во Франции[167], не могла сравниться в верности, надежности и эффективной управляемости с руководимыми из Москвы коммунистическими партиями. Поэтому просто антисталинизм за пределами Соединенных Штатов имеет определенный националистический оттенок, и он привел многих хороших людей, к примеру, во Франции, в движение де Голля, ибо, несмотря на определенный тоталитарный потенциал и несомненную авторитарность власти де Голля, они предпочитают, даже осознавая эти опасности, свою диктатуру иностранной. С другой стороны, выдающиеся и честные европейцы, чьи биографические и интеллектуальные данные с большой вероятностью сделали бы их бескомпромиссными антисталинистами в Америке, демонстрируют неприятную склонность становиться «попутчиками» и явную враждебность к американской версии антисталинизма.
Иногда полезно посмотреть на себя глазами иностранцев. В данном случае удивительно, как европейцы обнаружили подспудный, не подвергавшийся анализу элемент американского антисталинизма, который сами антисталинисты осознавали лишь наполовину. За упрямым настоянием на том, что Сталин – единственный враг, заслуживающий их гнева, и за наивным исходным допущением, что весь мир можно поделить на сталинистов и антисталинистов, европейцы чувствуют непризнаваемую и никогда не выражаемую приверженность статус-кво в Америке. (Нет нужды говорить, что это подозрение подтверждается, когда американские интеллектуалы несколько неизобретательно отвечают на него нападками на своих европейских друзей, называя их отсталыми, незрелыми и глупыми). Более того, поглощенность антисталинистов внешней политикой заставляет европейцев опасаться, что этот антисталинизм является лишь идеологическим, и поэтому неинтересным сопутствующим явлением раскола на Восток и Запад, раскола, который в случае войны вполне может привести к уничтожению европейского континента, независимо от того, кто победит. Подобным же образом непризнаваемая приверженность антисталинистов статус-кво в Америке легко может быть неверно понята и истолкована как приверженность статус-кво где-либо еще, особенно из-за того, что план Маршалла имел своим неизбежным следствием поддержку шатких без него правительств (особенно во Франции) и вел к реставрации статус-кво в Европе.
Вполне естественно, что в Европе вопрос о войне видится совершенно иначе; великий политический вопрос противостояния свободы и тотального господства затмевается страхом вымирания. Но, что достаточно любопытно, в европейской оценке американской политики и позиций американских интеллектуалов еще более решающую роль играет чисто исторически-интеллектуальная традиция: задолго до тоталитаризма и на протяжении всего XIX в. видные историки и государственные деятели предсказывали войну между двумя будущими мировыми державами – Соединенными Штатами и Россией. Для хорошо образованного европейца трудно не подозревать американского радикала, все политические убеждения которого сосредоточиваются на возможном конфликте с Россией, в скрытых националистических мотивах, ибо он склонен думать об этом конфликте как об исторической неизбежности, независимо от политических режимов. И антисталинизм в его нынешней форме, с его нынешней терминологией и особенно в его нынешней артикулированности, вероятнее всего, будет хорошо совместим с типично европейскими идеологическими подходами к политике. Как представляется, в них поддерживаются те позиции, которые стремятся не столько создавать «третьи силы», сколько держаться подальше от фашизма и коммунизма, Америки и России; во имя полнейшей последовательности страны отождествляются с идеологиями и движениями (раз Россия – коммунистическая, то Америка понимается как фашистская или империалистическая), которые европейцы считают конфликтующими, но не антагонистическими. Этот схематичный и абстрактный образ мысли помогает завоевать идеологически безопасную почву для европейской независимости, причем Европейской с большой буквы (что бы это ни значило), на которой можно твердо стоять.
В этом
