«Здесь, — думала она, — человек может быть один, не боясь врага за спиной, не опасаясь охотников…»
Она подошла к сыну, подняла бинокль, подстроила масляные линзы и вновь оглядела противоположную стену. Да, действительно — сагуаро, еще какие-то колючки… а в их тени — низкая и редкая желто-зеленая трава.
— Я сворачиваю лагерь, — решил Пауль.
Джессика кивнула, прошла к самому концу расщелины, откуда открывался более широкий вид, повела биноклем налево. Там сверкала белоснежная солончаковая котловинка. Белое поле — а в этом мире белый был цветом смерти. Но котловина говорила о другом: о воде. Когда-то эта искрящаяся белизна была скрыта водой… Джессика опустила бинокль, поправила бурнус и некоторое время стояла неподвижно, прислушиваясь к тому, как позади Пауль убирает палатку.
Солнце опускалось. Через соляную котловинку протянулись длинные тени. Над закатным горизонтом загорелись яркие полотнища цвета. Постепенно начала сгущаться темнота; угольно-черные тени казались пальцами ночи — она будто осторожно трогала Пустыню, прежде чем ступить на нее. Словно купальщица на краю холодной воды…
И вот занавес ночи опустился над песками. Вспыхнули звезды.
Джессика подняла к ним глаза. Подошел Пауль — она почувствовала его движения. Ночь в Пустыне устремлялась ввысь — казалось, будто ты сам поднимаешься к звездам. Давящая тяжесть дня уходила. Лиц коснулся ночной ветерок.
— Скоро встанет Первая луна, — сказал Пауль. — Я уже уложил рюкзак и поставил манок…
«Мы можем навсегда сгинуть в этом проклятом месте, — подумала Джессика. — Никто даже не узнает…»
Ветерок поднимал облачка песка, и песчинки били по лицу. Он нес запах корицы, который источала ночь.
— Чувствуешь запах? — спросил Пауль.
— Даже через фильтры. Тут просто несметные сокровища — но воды здесь за них не купишь… — Она повела рукой. — Смотри: ни одного огонька.
— Фрименский сиетч, если он здесь есть, должен быть укрыт за теми скалами, — возразил он.
Над горизонтом по правую руку блеснула серебряная полоска: всходила Первая луна. Она поднялась; на ее диске отчетливо вырисовывался силуэт руки. Джессика внимательно оглядывала посеребренные лунным светом пески.
— Я поставил манок в самом глубоком месте нашей расщелины, — сообщил Пауль. — Когда я зажгу свечу, у нас будет около тридцати минут.
— Тридцати минут?
— Ну да, прежде чем он начнет звать… ну… червя.
— О. Понятно. Я готова — идем?
Пауль отошел — слышно было, как он поднимается к месту их дневки.
«Ночь — как тоннель, — думала Джессика, — дыра в завтра… если завтра наступит для нас. — Она потрясла головой, отгоняя тяжелые предчувствия. — Да что это я? Нельзя поддаваться мрачным мыслям — меня не тому учили!..»
Вернулся Пауль, поднял рюкзак и зашагал вниз. Дойдя до первой дюны, он остановился, поджидая мать — и не оборачиваясь, слышал ее мягкие шаги. Мерные тихие звуки на языке Пустыни были опасными звуками…
— Надо идти без ритма, — озабоченно сказал Пауль, припоминая, как ходят в Пустыне… это была память и реальная, и провидческая… — Смотри, — сказал он. — Вот как фримены ходят по пескам…
Он ступил на наветренный склон дюны и пошел вдоль ее изгиба, подволакивая ноги.
Джессика следила за ним шагов десять, потом пошла следом, подражая походке сына. Она уловила принцип: надо стараться имитировать естественные звуки Пустыни, возникающие от подвижек песка… от ветра. Но мышцы не желали следовать ненормальной системе: шаг… шарканье… шарканье… шаг… пауза… шарканье… шаг…
Вокруг них расстилалось само Время. Скальная стена впереди, кажется, вовсе не приближалась, а та, что осталась за спиной, все так же возвышалась над ними.
Тумп! Тумп! Тумп! Тумп! — застучало сзади.
— Манок, — сквозь зубы пробормотал Пауль. Машинка стучала… и вдруг оказалось, что очень трудно не поддаться ее ритму, не шагать в такт ударам.
Тумп… тумп… тумп… тумп…
Они шли по залитой луной котловине, и мерный стук пронизывал все вокруг вниз и вверх, вверх и вниз по осыпающимся склонам дюн: шаг… шарканье… пауза… шаг…
По крупному песку, почти гальке, на котором оскальзываются ноги: шарканье… пауза… пауза… шаг…
Напряженно вслушиваясь, они ждали, что вот-вот послышится знакомый шорох.
Когда же этот звук наконец пришел, он был вначале так тих, что шаги его заглушили. Но звук, приближаясь с запада, нарастал… становился все громче… громче…
Тумп… тумп… тумп… тумп… — усердно долбил манок.
Оглушительный шорох затопил ночь. Обернувшись на ходу, они увидели огромный движущийся вал песка.
— Иди, — прошептал Пауль. — Не оглядывайся!..
Сзади, от скал, раздался яростный шум, схожий со звуком обвала.
— Иди! — повторил Пауль.
Он отметил, что теперь обе стены, и впереди и сзади, были на одинаковом удалении.
А позади разъяренный червь крушил скалы, бился о них, и грохот сотрясал тьму.
Они все шли и шли. Мышцы ныли той же привычной болью, которая, казалось, растянулась в бесконечность. Но манящая стена впереди приближалась.
Джессика шла словно в пустоте, сконцентрировавшись только на том, чтобы идти: лишь сила воли заставляла ее передвигать ноги. Рот горел от жажды, но раздавшиеся за спиной звуки не позволяли и думать остановиться — пусть даже на миг, чтобы попить воды из водяных карманов…
Тумп… Тумп…
Взрыв бешеной ярости позади с новой силой сотряс скалы, заглушив манок.
И все смолкло.
— Быстрее! — прошептал Пауль.
Она кивнула, хотя и знала, что он не видит ее жеста, который был нужен ей самой — как бы дать понять мышцам, и без того измотанным до предела работой в противоестественном ритме, что от них потребуются еще большие усилия…
Стена впереди, несущая безопасность, уже закрывала звезды. У ее подножия тянулась полоса совершенно ровного песка. Пауль ступил на песок, споткнулся — он очень устал — и, пытаясь удержать равновесие, почти впрыгнул на гладкую поверхность.
Гулкий удар сотряс песок.
Пауль резко отпрыгнул в сторону, на два шага.
Бум! Бум!
— Барабанные пески! — придушенно воскликнула Джессика.
Пауль ухитрился восстановить равновесие. Мельком оглянулся, успев охватить взглядом пески и скалы, — до них оставалось всего метров двести. А позади раздался шорох. Как ветер, как гул потока… в мире без воды.
— Беги! — закричала Джессика. — Пауль, беги!
И они побежали.
Барабанный песок оглушительно рокотал под ногами. Миновав его предательскую полосу, они вылетели на мелкий гравий. Какое-то время бег казался отдыхом: по крайней мере в нем был нормальный ритм, это было естественное, понятное действие. Но песок и гравий словно хватали их за ноги. А страшный шорох приближался — казалось, на них надвигается буря.
Джессика споткнулась, упала на колени. Для нее не осталось ничего — лишь усталость, лишь звук позади, лишь ужас.
Пауль рывком поднял ее.
Впереди появился тонкий шест, торчащий из песка. Они миновали его, увидели следующий. Но Джессика поняла, что видит нечто необычное, лишь когда шесты остались позади.
А вот и еще один шест, изъеденный ветром и песком, торчит из щели в камне.
И еще один.
Скала!
Она почувствовала ее под ногами — твердая поверхность, а не вязкий песок. Стало легче бежать, у нее будто прибавилось сил. В каменной стене впереди темнела вертикальная тень — щель в скале. Они из последних сил рванулись к ней, забились внутрь.
А позади стих зловещий шорох.
Джессика и Пауль обернулись.
Там, где кончались песчаные волны, метрах в пятидесяти от каменного «берега», над пустыней вставал серебристо-серый холм, и каскады песка срывались с него. Холм вздымался все выше… и вот в нем разверзлась чудовищная жаждущая пасть — черный круглый провал, и его края искристо блестели под луной.
Пасть искала их, тянулась к узкой расщелине, куда забились Джессика и Пауль. На них обрушился густой запах корицы. Лунный свет сверкал на кристальных остриях зубов.
