А еще были нравоучения. Да, она терпеть не могла эти нравоучения, ненавидела их всех душой. А к чему они привели? Разве та уверенность в себе, в своей красоте, в своем успехе — разве все это взросло не благодаря усилиям матери? Закомплексованная увядающая красавица пыталась избавить свою дочь от собственных страхов. То, что потом сделала Альбина со своей жизнью, это уже не вина Руны. Легче всего было свалить на странное детство свои ошибки. Излюбленный прием, используемый многими для прикрытия самоискажения.
Именно Руна всегда внушала дочери, что та достойна самого лучшего.
— Не смей упустить свой шанс в жизни! Не смей встать на нижнюю ступень там, где ты достойна стоять на высшей. Никому не давай себя спихнуть с заслуженного пьедестала.
Эти слова воспринимались Альбиной, как давление, как попытка заставить сделать её что-то против воли. На самом деле это был мощный толчок. Да, она все время боялась упасть и не оправдать ожидания родителей, боялась опустить планку, не допрыгнуть, не долететь, не успеть. Да, это прибавило комплексов позже, но это так же это дало ей силы противостоять зависти и конкуренции, перебороть неверие в свои себя, идти по подиуму с гордо поднятой головой, смотреть в камеру не заботясь о реакции окружающих.
Именно Руна заставила отца использовать связи и представить дочь известным модельерам. А потом пробить ей место на телевидении. Именно она считала, что их дочь обладает всеми данными звезды. Альбина называла это нездоровым родительским тщеславием, обвиняла их в использовании дочери ради удовлетворения собственных амбиций. Но не будь их тщеславия, смогла бы она взлететь так высоко и поверить в то, что может все?
Чего не смогла дать ей Руна, так это умения жить альтернативную жизнь. Делать гибкий выбор. Она просто не хотела, чтобы дочь когда-либо засомневалась, какое решение ей принять. Она стремилась к тому, чтобы Альбина, не раздумывая, принимала решение в пользу славы и популярности, в пользу карьеры, в пользу использования своих данных на все сто. Трудно винить её в этом. О том, что Альбина однажды окажется по ту сторону зазеркалья, никто не мог знать.
Альбина часто стеснялась своей матери. Стеснялась её болезни, её навязчивого стремления к славе, эпатажности, вычурности, того, что она с годами становилась объектом насмешек более молодых и удачливых подруг. Сейчас было стыдно об этом вспоминать. Как и многом другом. Оказавшись один на один со своими страхами и монстрами, она поняла состояние матери. Она оказалась с ней в одном лагере, хотя всю жизнь стремилась встать напротив.
Открылось, что Руна все же занимала немалое место в её душе, хоть эта ниша никогда и не была явной. И только после смерти Руны ниша эта зазияла откровенной пустотой. Пустота постоянно ныла, засасывая и причиняя боль.
Глава 24
Пятое октября. Артем сидел перед компьютером, не зная, что делать. Даже с работы пришел пораньше, настолько зудела мысль о том, что сегодня он должен ответить на письмо. На самом деле он не приблизился к ответу ни на миллиметр. Заявление, что он близок к цели, было сделано явно в запале храбрости. Какая там цель… Похоже, он, наоборот, отдалился от цели. Возможно, трещину уже не склеишь. Опять попался в сеть своих принципов. Тогда это была мужская дружба, теперь — неприятие лжи, недоверия, миллион других причин. Миллион прослоек, смягчающих удар по самолюбию, признание в слабости и нерешительности.
Сколько он еще будет обманывать себя, что не до конца понимает, что происходит? Что не верит в возможность происходящего?
Сначала были эти фиолетовые глаза. Неземные фиолетовые глаза на совершенно чужом, незнакомом лице. У человека с незнакомым именем. Он знал, почему эти глаза тревожат его, словно умалишенного тревожит полнолуние. Это были глаза Альбины. Он не мог их спутать ни с чьими другими. Но разум хотел слышать только то, что говорят её уста. Слова, ложь, тайны. Он убеждал себя, что ему померещилось. Что память играет с ним в злые игры, подшучивая над тем, что он так давно прятал. Она вела себя так, что сомнений не оставалась, глаза — это иллюзия. Не более.
Потом он услышал голос. По телефону, когда не видишь лица, так легко узнать голос, переворачивающий тебе когда-то душу. Он опешил. Он был в шоке. Он решил, что Альбина позвонила ему из больницы. Он не знал, что сказать. Но голос зазвучал вновь — оправдываясь, издеваясь, напоминая, что он вновь ошибся. Голос уточнял, что его обладательница незнакома ему. Он бросился тогда в больницу. К Булевскому. Умолял пустить его к Альбине. Обещал пробыть там лишь секунду, только взглянуть на неё, сказать что-нибудь. Что? Он не знал. Но ему НАДО было её видеть. Убедиться, что она находится в палате, а не где-нибудь еще. Иначе, казалось, он сойдет с ума. Профессор не пустил его. Но говорил о ней обстоятельно, детально описав состояние, осложнения. Тёма поверил. Всегда с легкостью веришь в то, что совпадает с твоим внутренним ожиданием, что комфортно для твоего восприятия. Он знал, чувствовал, что профессор лжет. Но он все равно поверил ему.
И пребывал в этом убеждении довольно долго, даже начал приглядываться к Катерине, что она за человек такой, почему такая странная, что скрывает за своим страхом и недоверием. Он нашел её забавной и запоминающейся. Запоминающейся своей двойственностью. Она напоминала маленького ребенка, надевшего мамины туфли на высоком каблуке — видно, что нога еще не доросла, что ходить очень неудобно, но желание показаться выше, чем ты есть, сильнее любых неудобств. И ребенок идет, с гордо поднятой головой, демонстрируя свое упорство.
Все-таки память одержала верх в борьбе с воспоминаниями. Вместо того, чтобы заглушить мысли об Альбине, память Тёмы вытащила их все на поверхность, вымыла, вычистила, отшлифовала и разложила сушиться на открытом солнышке. Эти посвежевшие воспоминания сверкали так, что слепило глаза. Он не мог отвязаться от них, не мог прогнать их. Он мог лишь опровергнуть свои подозрения, доказать, что осколки прошлого не имеют никакого отношения к настоящему. И потерпел в этом полный провал.
Тёма пригласил её отметить Сашкино возвращение в семью. Ему хотелось оказаться с ней рядом, убедиться, что она живая, настоящая и.. чужая. Он ждал её у подъезда, она не заметила его. Он стоял совсем рядом, наблюдал, прислушивался к ощущениям. В темноте не видно лица. Но силуэт, движения, привычка вздергивать подбородок, пластика рук, жесты, поворот головы… Перед ним стояла она — собранная воедино из отрывков безжалостной памяти. И даже запах — он прекрасно помнил запах её тела, сводивший его с ума десять лет назад, — это запах он не спутал бы ни с кем и ни с чем, этот запах мог принадлежать только ей. Не было духов, способных заглушить естественный запах тела, вместо этого её окружал ореол собственной подписи. Казалось бы — что такое запах? Скопление мельчайших частичек, раздражающие рецепторы нашего обоняния. Кто бы мог подумать, что эти частички могут выстроиться в целый образ, воссоздать его, словно голограмма, вернув яркость и живость картинки?
