ребенок в темной комнате. Наконец появляется лифт.
— Вилмер, — говорит он ночному сторожу, стоящему в лифте, — нужно лучше освещать прихожую… Теперь развелось столько преступников. Надо освещать все здание.
— Да, сэр, вы правы, сэр. Только сюда никто не может войти без моего ведома.
— Но если их будет много, они вас одолеют, Вилмер.
— Хотел бы я посмотреть! Пусть попробуют.
— Пожалуй, вы правы… У меня просто нервы шалят.
Синтия сидит в «паккарде» и читает газету.
— Ну что, дорогая, ты, наверно, думала, что я никогда не приду?
— Я почти дочитала книгу, папочка.
— Ну, хорошо… Бутлер, в центр, как можно быстрее… Мы опоздали к обеду.
Лимузин несется по улице Лафайета. Блэкхед поворачивается к дочери.
— Если ты когда-нибудь услышишь, как человек говорит о своем гражданском долге, — ради Бога, не верь ему… В девяти случаях из десяти это значит, что он собирается подложить тебе свинью. Ты не представляешь себе, как я доволен, что ты и Джо устроены.
— В чем дело, папочка? У тебя деловые неприятности?
— Рынков нет!.. На всей проклятой земле нет ни одного рынка, который не был бы набит до отказа… Темное дело, Синти! Никто не знает, что случится… Да, чтобы не забыть, — ты можешь быть в банке завтра в двенадцать часов?.. Я посылаю Худкинса с некоторыми ценностями — личными, как ты сама понимаешь, — в банк. Я хочу положить их в твой сейф.
— Но он уже переполнен, папочка.
— Сейф в «Астор-тресте» на твое имя, да?
— На мое и Джо вместе.
— Прекрасно! Ты возьмешь новый сейф в банке на Пятой авеню на свое собственное имя… Я отправлю туда вещи ровно в полдень. И помни, что я говорю тебе, Синти: если ты когда-нибудь услышишь, что деловой человек говорит о гражданских добродетелях, то смотри в оба.
Они едут по Четырнадцатой улице. Отец и дочь смотрят сквозь стекло на исхлестанные ветром лица пешеходов, ждущих на перекрестке возможности перейти улицу.
Джимми Херф зевнул и отодвинул стул. Никелевый блеск пишущей машинки утомлял глаза. Кончики пальцев ныли. Он приоткрыл дверь и заглянул в холодную спальню. Он едва мог разглядеть Элли, спавшую на кровати в алькове. В дальнем конце комнаты стояла колыбель ребенка. Чувствовался легкий молочно-кислый запах детского белья. Он прикрыл дверь и начал раздеваться. «Если бы хоть немного простору, — бормотал он. — Мы живем, как в клетке». Он стянул пыльное покрывало с дивана и вытащил из-под подушки пижаму. «Простор, простор, чистота, спокойствие…» Слова жестикулировали в его голове, словно он обращался к обширной аудитории.
Он погасил свет, приоткрыл окно и, одеревенев от жажды сна, бросился на кровать. И тотчас же начал писать письмо на линотипе. «Вот я ложусь спать… Мать великих белых сумерек…» Рука линотипа была женской рукой в длинной белой перчатке. Сквозь стук машины голос Элли: «Не надо, не надо, не надо, ты делаешь мне больно!» — «Мистер Херф, — говорит человек в халате, — вы портите машину, мы не сможем выпустить книгу, черт бы вас побрал!» Линотип — глотающий рот со сверкающими никелевыми зубами, глотает, крошит. Он проснулся, сел на кровати. Ему было холодно, зубы стучали. Он натянул одеяло и снова заснул. Когда он проснулся во второй раз, был день. Ему было тепло. Он был счастлив. Хлопья снега танцевали, медлили, кружились за высоким окном.
— Хелло, Джимпс, — сказала Элли, подходя к нему с подносом.
— Что случилось? Я умер, попал на небо?
— Нет, сегодня воскресенье… Я решила побаловать тебя… Я испекла булочки.
— Ты прелесть, Элли… Подожди немного, я встану и почищу зубы.
Он вернулся с вымытым лицом, в купальном халате. Ее рот дрогнул под его поцелуем.
— Еще только одиннадцать часов. Я выиграл целый час. А ты будешь пить кофе?
— Сейчас… Слушай, Джимпс, я хотела поговорить с тобой кое о чем. По-моему, нам нужно другое помещение. Ты теперь опять работаешь по ночам…
— Ты думаешь, нам нужно переехать?
— Нет. Я думала, может быть, ты найдешь где-нибудь поблизости еще одну комнату и будешь там ночевать. Тогда никто не будет беспокоить тебя по утрам.
— Но, Элли, мы никогда не будем видеться… Мы и теперь редко видимся.
— Правда, это ужасно… Но что же делать, если часы наших занятий не совпадают?
Из соседней комнаты послышался плач Марти: Джимми сидел на краю кровати, с пустой кофейной чашкой на коленях, и смотрел на свои голые ноги.
— Как хочешь, — сказал он грустно.
Желание схватить ее за руки, прижать ее к себе так чтобы ей стало больно, пронзило его, как ракета, и умерло. Она собрала кофейный прибор и вышла. Его губы знали ее губы, его руки знали, как умеют обвиваться руки, он знал рощу ее волос, он любил ее. Он долго сидел, глядя на свои ноги — тонкие, красноватые ноги со взбухшими синими жилами, с пальцами, искривлеными обувью, лестницами, тротуарами. На маленьких пальцах обеих ног были мозоли. Его глаза наполнились слезами от жалости к себе. Ребенок перестал плакать. Джимми пошел в ванную комнату и повернул кран.
— Виноват тот парень, Анна. Он приучил вас думать, что вы ни на что не способны… Он сделал вас фаталисткой.
— А что это такое?
— Это такой человек, который думает, что не стоит бороться; человек, который не верит в человеческий прогресс.
— Вы думаете, он такой человек?
— Во всяком случае, он скэб.195 У этих южан нет никакого классового самосознания… Ведь он заставил вас прекратить взносы в союз.
— Мне надоело работать на швейной машине.
— Но вы могли бы заняться рукоделием и хорошо зарабатывать. Вы — наша… Я создам вам сносную жизнь. У вас будет приличная работа. Я никогда не позволил бы вам, как он, работать в танцевальном зале… Анна, мне ужасно больно видеть, как еврейская девушка гуляет с таким парнем.
— Ну ладно. Он ушел, и у меня нет работы.
— Такие парни, как он, — злейшие враги рабочих. Они думают только о себе.
Они медленно идут по Второй авеню196. Туманный вечер. Он — рыжеволосый, худощавый, молодой еврей с бледными, впалыми щеками. У него кривые ноги швейника. Анне жмут туфли. У нее синие круги под глазами. В тумане бродят кучки людей, говорящих по-еврейски, по-русски, по-английски с неправильным акцентом. Теплые потоки света из гастрономических магазинов и киосков с прохладительными напитками отсвечивают на тротуарах.
— Если бы я не чувствовала себя все время такой усталой, — бормочет Анна.
— Зайдем сюда, выпьем что-нибудь. Выпейте стакан сливок, Анна. Это вам будет полезно.
— Мне не хочется сливок, Элмер. Я лучше возьму содовой воды с шоколадом.
