Ожидаем приказа».
«Прием! Прием! Это Корсак. Приказ тот же. Стреляйте на поражение».
И пока командир посланных сюда пограничников принимает тяжелое решение, переспрашивает: «Прием! Повторите!» – какая наивность! – Ильяна поднимает голову, разглядывая заигравшегося в бога Корсака в одном из окон, где шкаф отодвинут, чтобы он мог следить за развернувшимся зрелищем.
Может, Ильяна действительно оступилась, начав борьбу, которую не смогла потянуть; или, может, она ошиблась, считая, что кто угодно из гибридов, кроме нее, дуры и задиры, сможет привести Славгород к светлому свободному будущему.
Думать некогда, лагерь съеживается. Ильяна перепрыгивает на рядом стоящую машину, вскарабкивается на крышу и скандирует неожиданно уверенно в громкоговоритель требования к растерянным союзникам:
– Славгородцы, это РЁВ. Повторяю, это РЁВ.
У балий от природы мелодичный, легкий и высокий голос, но не у нее и не сейчас. Откликаются на зов и те, кто на Ильяниной стороне, и те, кто против нее.
– Следуйте к лагерю. Повторяю, следуйте к лагерю. И вы! – Теперь она вся обращена к командирам, стрелкам, милицейским, выдернутым из домов чьим-то братьям, отцам и случайным залетным «неразглашателям», которые подписались и под дурацкой присягой «оборонять город до конца». Только вот эти договоренности были направлены на внешние факторы влияния, которых годами уже нет: вся плесень разрастается изнутри. – Вы! Сложите оружие! Мы ничего вам не сделали!
Что в ней особенного? Обычная выскочка, взбесившаяся с жиру. Бредящая фанатичка, не верившая в свой успех до самого конца. Пожинай свои плоды, идиотка, давись пролитой кровью. Выноси на себе павших, отмаливай грехи. Бери на себя ответственность, черт тебя дери.
– Это Ильяна Зильберман, я возглавляю РЁВ. Следуйте к лагерю! Никакого столкновения! Законы старого времени больше не действуют ни для кого!
Отступают?! Корсак открывает форточку, приподнимается на носках, втягивает запахи пороха и крови, но его новоявленные защитники так и топчутся на месте, завидев тех, кто обессилен и не может встать – или никогда не сможет, – одетых так же, как они сами. Когда гибриды слушаются Ильяну и пятятся назад, всем обнажаются жертвы первых дней Славгородской революции, которая позже войдет в историю под знаменем Славгородский РЁВ. И помнить будут всех павших, но разве кто согласится так запросто отдать жизнь ни за что, ради какого-то города?
Гриша хотела, но теперь сильно занята другим: она дрожащими руками держит воющих от боли, хромая, перетаскивает на руках женщин и мужчин с асфальта на полевые койки, лезет под руку санитарам и редким медикам, когда особо буйных нужно оттаскивать – Вы не понимаете! Ей всего шесть лет! Ее задавили из-за вашего клятого переворота! – и успокаивает как может, без насилия, удушающими объятиями и весом собственного тела прижимая к земле. Гришина служба всего через пару дней (а то и позавчера!) подошла бы к концу, но в новом городе именно ей приходится под давлением всей этой злобы взять на себя ответственность за организацию внутренней милиции, чтобы защищать отступивших и сбившихся в центре, а не нападать на них.
Собачье служение основано на покорности, верности и готовности срываться с места по команде – так удобнее людям. Но без людей собачье служение – это таскать своих же за шкирку, налегать и закрывать телом, рычать и кусать тех, кто попытается воспротивиться и причинить вред беззащитным и невиновным. Уж неясно, действительно ли пройденное Гришей в юности тестирование на предназначение дало верный результат, или она просто проскочила по статистике «отец-служебный-дочь-служебная» – но, помимо беспокойства за близких людей, в ее голове стойко грохочет решимость оборонять каждого встречного.
Пока Ильяна не выбралась из гущи ревущих, громко отбрыкивающихся от опасности, валящихся по инерции тел, Гриша должна подлатать тылы до ее возвращения, иначе все усилия обернутся пеплом выжженной степи.
Глава сорок пятая
Корсак, как болванка в пустом кабинете, оцепеневший от ужаса в погоне за собственной правдой, нервно елозит свою засаленную лживую газету по столу и все испуганно ждет, что там магически растворится свежий напечатанный заголовок «Человек свергнут. У власти – гибриды!». Он притащил ее для триумфа, а теперь гоняет пущенных в здание трупных мух.
Так шатко это заявление, так наивно. Какие гибриды? Идиот! Нужно было уточнить прямо в первой колонке: именно он, Юрий Корсак, у власти. Не поднять уже те наброски, которые он тщательно выверенно писал и передавал на публикацию надежным редакторам – старшим своим сыновьям, Станиславу и Владиславу. Его собственные заголовки очень тщеславны, оттого один сын по привычке режет их чрезмерную длину, а второй без ведома переставляет слова в слоганы колумнистской красоты. Если первый – прагматик, не терпящий ложь (первая жена правдорубка, черт с ней!) – слушается, только потому, что ищет свою разумную выгоду, то второй – душевный слабак, романтик и интеллигент – слушается вполуха, делает по-своему и всегда разочаровывает своего отца.
Вот так заголовок, предложенный Юрием: «Василий Рудым выперт из города. Кресло единственного главы занимает лучший из гибридов», заменяет вариант Станислава: «Рудым вне города. Город встречает нового мэра», а Владислав, уже много месяцев тайно захаживающий в «Коммунист», влюбленный в каждого там встречного – ведь вся красивая, умная, думающая молодежь только там, – сокращает отцовскую браваду до героически лаконичного: «У власти – гибриды!»
Но сам он боится соваться на площадь, только урывает с улицы правду, которую конспектирует тут же и зачитывает ближайшим соседям то, что узнал. Владислав окончил все, что мог, – с отличием, и пообещал жениться на скучной, наивной, огненно-рыжей – покойной Клаве. С обязательствами покончено.
В редакции газеты, под носом у Корсака-старшего, революция началась задолго до Григории Рыковой и ее казни. Каждодневные гневные письма в редакцию, переполняющиеся морги от высокой болезненности и преступности, пустеющая казна – на радость контрабандистскому синдикату жадная, еще недавно сияющая власть скупала все, что могла прибрать к своим рукам.
Случилось бы так или иначе. И без РЁВа, и без пожара, и без Рыковой – само собой случилось бы. Но, быть может, они все до этого не дожили бы: перебились, перемерли с города, перетравились испорченной озерной водой.
И ни новособранная армия, ни собственные сыновья Корсаку ни разу не подчинялись по-настоящему. Осада длится уже целые сутки, и быстро растущая собачья черная щетина в отблеске шкафного стекла напоминает Юрию о собственной сути. Псина, говорил Альберт. Смешно ли ему теперь гнить в тюрьме? Корсак гадко улыбается. Столько лет продержался взаперти в городе, продержится и в кабинете. Сам не знает, как вышло – город весь перед носом, а дверь подпертая – не выйти. Кто посмел? Орал –
