при себе, потому что мы, Ярроу, трудимся под присмотром наших предков. Все мы должны чтить их имя. И все же король выражает волю предков, и именно он выбирает своего наследника.
— Так просто? — спросил я.
— Да. Вы видели серебряный обруч на лбу принца? А серебряную цепь у него на шее?
— Да, сэр.
— Это знаки, обозначающие избранного королем наследника. Серебро достается ему — и только ему, — и мы принимаем это. Дети и родственники короля — всего лишь инструменты для его предков. Если бы король попросил нас пожертвовать своими жизнями, мы бы так и поступили. — Он убрал маленький тотем. — Такова природа воли короля, а значит, и воли Ярроу.
У меня за спиной заговорила Ана:
— Я бы хотела узнать, сэр, немного больше о ваших переговорах с Казначейством.
— О? Конечно.
— Что вы и префекто Кардас обсуждаете на этих переговорах?
— Разве вы сами этого не знаете?
— Я думаю, что знаю, — сказала Ана. — Но я хотела бы услышать ваше подтверждение.
Он моргнул и поерзал на стуле. Я взглянул на Мало и увидел, что ее глаза расширились, как у кошки, выслеживающей добычу в ночи.
— Ну, налоги, конечно, — сказал он. — Кто владеет какими землями, каков доход с каждой из них, как они будут распределены, когда королевство войдет в состав империи. Вам действительно это неизвестно?
Мало снова легонько постучала пальцем по моему бедру: ложь.
— Конечно, конечно, — тихо сказала Ана. — Но спасибо, что подтвердили это.
ДВЕРЬ ЗА ДАРХИ закрылась. Я посмотрел на Мало, которая сидела, наклонив голову в сторону двери и коридора за ней. Наконец она кивнула и сказала:
— Мы можем поговорить, но тихо. Охранники остаются, и они недалеко.
— Дин, — тихо позвала Ана. — Напомни мне кое-что, и побыстрее!
— Что именно, мэм?
— Тот первый день здесь, когда вы с Мало отправились в башню Казначейства и в комнаты Суджедо. Ты выглянул из окна на вершине башни — и что ты увидел?
Мои глаза заблестели, и я вспомнила тот момент, когда я любовалась побережьем Ярроу, Ярроудейлом и Старым городом, раскинувшимся внизу.
Ана перебила мои мысли:
— Когда ты смотрел на юго-восток, ты видел Новый город?
— Да. И?
— Набережные и каналы?
— Да, некоторые.
— Заводы апотов? Ты видел, какие корабли прибывают и уходят с их мануфактур?
Я нахмурился, сбитый с толку, но понял, что видел. «Да» — сказал я.
— Спасибо. Хорошо. Очень хорошо… — Затем она склонила голову и долго молчала, прежде чем, наконец, произнесла: — Пожалуйста, скажи Дархи, чтобы он прислал сигнум Гортхаус.
Я встал, но остановился.
— Не лучше ли нам пройти туда, где содержатся офицеры Казначейства, мэм? Мы могли бы просто поговорить с ней…
— Нет, — отрезала Ана. — Я не хочу разговаривать с ней там! Я хочу, чтобы она была отдельно, и я хочу быть уверена, что никто больше не услышит ни слова из того, что мы обсуждаем! Ибо, хотя я думаю, что Павитар и Дархи оба лгали нам, теперь я уверена, что наша товарищ сигнум Гортхаус делала то же самое. — На ее лице появилась устрашающая, безрадостная улыбка. — И, думаю, я знаю, о чем.
ВСКОРЕ МЫ УСЛЫШАЛИ шаги в коридоре за дверью. Дверь открылась, и вошла сигнум Гортхаус, все такая же худая и хрупкая на вид, в сопровождении мрачного стражника Ярроу. Она нервно заморгала в свете камина, когда охранник закрыл за ней дверь, а затем вздохнула с облегчением, увидев нас.
— О, слава Святилищу. Я… я не была уверена…
— Не была уверена в чем, дорогая девочка? — спросила Ана.
— Ну… Я вышла из той комнаты в первый раз, мэм. Я не была уверена, не…
— Не отправят ли тебя на казнь?
Кроткий кивок.
— Полагаю, что так, мэм. Но я не совсем понимаю, почему они сделали это для меня, когда… Ну. Я думала, они так ненавидят Кардаса.
Ана указала на то же кресло, которое недавно занимали Павитар и Дархи. «Сядь! Сядь и расслабься, хотя бы на минутку, дитя мое. Это испытание, должно быть, было ужасно неприятным для тебя, верно?» Она улыбнулась, как будто они вели непринужденную беседу на крыльце ее дома.
— Мне было не так тяжело, как некоторым, мэм, — сказал Гортхаус, хотя она съежилась, садясь, и потерла левую руку. — Но я чувствую, что у меня все затекло. Я не уверена, то ли это из-за стресса, то ли из-за того, что я так долго сидела над префекто… Вы продвинулись в доказательстве его невиновности, мэм?
— В доказательстве? — спросила Ана. — Нет, поскольку доказательств здесь не хватает. Но я знаю, что он невиновен — по крайней мере, я знаю, как его отравили.
Гортхаус какое-то время молчала.
— Вы знаете, мэм?
Я взглянул на Мало, нахмурившись. Она с сомнением приподняла бровь, но мы промолчали.
— О, на самом деле это довольно просто, — сказала Ана. — Префекто Кардас часто позволял принцу отнести первые две чаши чая своему отцу, а затем сам нес третью в знак уважения, верно?
— Да, и?
— Ну, убийца, зная об этом, незадолго до этого отравил чашу короля, чтобы все выглядело так, будто отравителем был Кардас. Однако, когда Кардас наливал в чашу и нес ее королю, он, сам того не подозревая, прикоснулся к остаткам яда. Обычно это было бы безобидно — но не могла бы ты, как запечатлитель, вспомнить особую нервозную манеру поведения твоего префекто?
Глаза Гортхаус затрепетали, мои сделали то же самое. Я вызвал в памяти образ Кардаса, ожидающего перед банковским хранилищем, и еще раз, когда он покидал собрание в тюрьме Ярроу: его лицо напряжено, плечи сгорблены… И большой палец зажат между зубами, когда он кусает ноготь и подушечку одновременно.
— О, — тихо сказал я.
— А, — одновременно произнесла Гортхаус. — Он… он кусает себя за палец, когда волнуется.
— Действительно, — сказала Ана. — И Кардасу было из-за чего волноваться, когда вас всех заперли и пригрозили казнить, да? Я уверена, что тогда он укусил себя за большой палец, не подозревая, что на нем остались следы яда, который только что убил короля! Однако это был всего лишь след. Этого было достаточно, чтобы отравить его, но не настолько, чтобы убить.
— О, — сказала Гортхаус. — Тогда… тогда дело раскрыто, так? Разве вы не можете просто сказать принцу, и…
— Нет, — сказала Ана. — Я не могу, потому что я все еще не могу ничего доказать. И я еще не нашла преступника, этого вероломного отравителя. Но мы кое-чего добились, потому что, как мне кажется, я знаю кое-кого, кто знаком с этим отравителем.
— Неужели? — спросила Гортхаус. —
