Ночные кошмары. Трясущиеся руки. Галлюцинации. Частая дремота. Потеря памяти.
Все это проносится сквозь меня, как циклон.
Тест за тестом не давали результатов, и я начал думать, что с отцом все будет в порядке. Возможно, я преувеличил его симптомы. Возможно, он становился старше, и с возрастом у него началась потеря памяти. Возможно, травма, вызванная потерей жены, в сочетании с его травмой, просто давали о себе знать. Возможно, у него просто были ночные кошмары, как у некоторых людей.
Проведя рукой по лицу, сжимаю челюсть и закрываю глаза.
— Как это исправить? — спрашиваю я, желая исчезнуть, раствориться. Я хочу, чтобы жесткий офисный стул превратился в зыбучий песок и поглотил меня. — Есть какое-то лекарство?
Вздохнув, доктор Шей наклоняет голову.
— К сожалению, лекарства не существует, мистер Мэннинг. Существующие методы лечения могут помочь справиться с некоторыми симптомами, но они не могут остановить прогрессирование болезни. Наша главная цель — обеспечить вашему отцу максимально возможное качество жизни, учитывая обстоятельства. Мы вместе разработаем комплексный план ухода с учетом его потребностей.
Он протягивает мне брошюру.
Я смотрю на нее так, словно это карта чужой страны, которую я не хочу посещать.
Лекарства нет.
Нет денег на лечение.
Мне повезло, что наш государственный медицинский план до сих пор покрывал его визиты в больницу и анализы, но я знаю, что он не покроет долгосрочный уход.
Есть только я.
Ни матери, ни брата, ни будущего.
Вернувшись домой, я провожаю отца в его спальню и помогаю ему лечь на кровать. Я сообщаю ему новости, точно так же, как четыре недели назад мне пришлось сообщить ему новости о Маккее.
Отец смотрит на меня остекленевшими глазами, его руки дрожат на коленях.
— Ты хороший сын, Максвелл, — говорит он мне. — Я… очень горжусь тобой.
Я не уверен, понял ли он все то, что я ему только что сказал, но думаю, это не имеет значения.
И в каком-то смысле я завидую своему отцу. Завидую ему, потому что однажды…
Он не вспомнит ничего из этого.
Я обнимаю его, не позволяя себе плакать. Отказываюсь сломаться, потому что я — единственная стабильность, которая у него осталась. Я должен быть сильным… у меня нет другого выбора.
— Думаю, мне нужно вздремнуть, — говорит он, кивая, глядя в окно. — Разбуди меня перед игрой твоего брата, ладно? Я хочу быть там.
Я отстраняюсь.
— Конечно, папа. Я разбужу тебя через час.
— Отлично, сынок. — Он забирается под одеяло и подтягивает ноги к груди. — Спасибо.
Я смотрю на него некоторое время, прежде чем выйти на улицу и рухнуть на крыльцо.
На прошлой неделе занятия в школе закончились, и я окончил ее с отличными оценками.
И это абсолютно ничего не значит, потому что я уже все потерял.
В поле моего зрения появляются два черных ботинка, я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Шеви. Он стоит рядом со мной с двумя банками пива в руках, его золотистые волосы развеваются на летнем ветерке.
— Привет, — говорю я.
Он садится рядом со мной на крыльцо и протягивает мне пиво.
Я качаю головой.
Когда он вместо этого предлагает мне сигарету, я ненадолго замираю, прежде чем выхватить одну из пачки.
— Спасибо. — Я подношу свернутую бумагу к губам и наблюдаю, как он поджигает другой конец, прикрывая пламя ладонью. — Кстати, я серьезно, — добавляю я. — Спасибо… за все.
Кивнув, Шеви убирает зажигалку в карман.
— Не нужно меня благодарить. Соседи помогают друг другу.
— Ты всегда был больше, чем сосед.
— Ну, тогда не за что. — Он слегка улыбается мне, прежде чем посмотреть на другую сторону улицы. — Некоторые из моих самых приятных воспоминаний связаны с тем, как вы, двое детей, играли во дворе перед домом, бросали футбольный мяч, бегали через разбрызгиватели. Это напомнило мне мое собственное детство в Орегоне. У меня тоже был брат. Не близнец, он на два года младше меня, но он моя лучшая половина. Мой лучший друг.
Я не могу представить, чтобы у Шеви была лучшая половина. Он и так самый лучший.
— Вы все еще близки?
Его глаза тускнеют.
— Недостаточно, — говорит он, открывая бутылку пива, от которой я отказался, и делает большой глоток. — Он на кладбище возле Кэннон-Бич.
— Черт, — бормочу я, опуская подбородок на грудь. — Жаль слышать.
— Лейкемия. Диагноз поставили на поздней стадии, и у него не было ни единого шанса. Он скончался через три месяца после того, как мы узнали об этом. Ему было четырнадцать лет. — Шеви ставит пиво на колено и снова смотрит на меня. — В любом случае, если тебе когда-нибудь понадобится выход, дай мне знать. У меня тут валяется куча всякого дерьма, которое ты можешь сломать.
Улыбка сползает с моего лица, когда я выдыхаю дым через нос.
— Возможно, я и соглашусь.
Кивнув, он изучает меня, настроение снова меняется.
— Я не знаю, каково это — потерять кого-то таким жестоким образом… но потеря есть потеря. Отсутствие есть отсутствие. Ты не можешь восполнить это и не можешь избавиться от этого. Все, что можешь сделать, это смириться с тем, что это всегда будет следовать за тобой, как тень, и сделать все возможное, чтобы жить с этим, — говорит он мне. — Ты наполнишь свою жизнь другими вещами. Хобби, люди, мечты. Я постоянно занят, потому что мне приходится… строительство домов, реставрация автомобилей, куча всяких случайных проектов. У меня тысяча дел одновременно, потому что только так тьма отходит на второй план и позволяет мне ценить то, что у меня еще осталось. Она становится тенью. — Шеви делает еще один глоток пива, затем зажимает бутылку между коленями. — Не буду врать и говорить, что это легко. И не буду притворяться, что иногда это не высасывает из тебя душу… но я скажу тебе, что найти свет все еще возможно. Потеря необратима, но тьма — нет.
Мои глаза наполняются жгучими слезами, когда я смотрю через дорогу на дом Эллы.
Я думаю о ней.
О Маккее.
Представляю себя погруженным в озеро Теллико, смотрящим на них обоих, в воде напротив меня, наши взгляды встретились, а солнечный свет заливал поверхность над нами.
Зеленые глаза. Голубые глаза.
Безнадежность и тоска.
Время остановилось, и звуки исчезли, пока мы задерживаем дыхание и отсчитываем секунды.
Мы не подозреваем, что настоящее утопление наступит после того, как мы вынырнем из воды.
Шеви кладет руку мне на плечо и слегка сжимает его, прерывая мои мрачные мысли.
— Она — твой свет, Макс. Поверь мне в этом, — убежденно говорит он, кивая головой в сторону дома Эллы. — Не дай ей уйти.
С комком в горле я смотрю на него, когда он поднимается с крыльца и слегка кивает мне.
— Кстати, на самом деле меня зовут Илай. — Отходя назад, он поднимает свою бутылку пива и подмигивает. — Только никому не говори.
Я улыбаюсь сквозь слезы в знак молчаливой благодарности и смотрю, как он возвращается к себе и принимается за работу над старым фургоном, простаивающим на переднем дворе.
Пока затягиваюсь сигаретой, Элла проникает в мои мысли, словно солнечный луч, пробивающийся сквозь серые тучи.
Я сказал ей, что мне нужно пространство.
Моего брата больше нет, но и ее брата тоже. Мой мир пошатнулся, но она в той же лодке, которую швыряет среди бурных волн. Мы оба жертвы, оба тонем во мраке, оба пытаемся найти свет.
Тяжело думать о том, что ей пришлось пережить в ту ночь с моим братом. О секрете, за который она цеплялась. Боль, которую она оберегала и скрывала от меня, чтобы уберечь меня от той же боли. Ее дух был сломлен, а я понятия не имел, почему.
Никогда в жизни я бы не подумал, что это моя собственная плоть и кровь разрушила ее и парализовала.
Я никогда не скажу, что Маккей получил по заслугам, когда Джона всадил пулю ему в грудь — не могу. Прощение — сложная штука, но любовь имеет свойство сохраняться, несмотря ни на что. Я не могу думать о тех ужасных поступках, которые он совершил, не вспоминая о приятных, счастливых моментах. Уверен, что Элла испытывает те же чувства к своему брату.
