перед ним вставала Герника.
Было раннее утро. Он только что переключился на юного рядового, который периодически терял сознание. Даунс разрезал его гимнастерку, и тут появился командир, сообщил, что немцы в двух часах отсюда, так что надо убираться как можно скорее, только надо оставить по одному врачу и десять санитаров на каждых сто раненых. Добровольцев.
Даунс все слышал, но работать не прекратил. Сдирая рубашку, он увидел, что правое плечо парню почти что снесли, рука держится на жалких обрывках кожи и мышц. Он думал, что можно сделать – и можно ли. Парень безмолвно плакал.
Выбор был ясен как день. Накачать мальчишку морфием и отправиться на пляж в надежде добраться до дома. Или остаться и попытаться его спасти.
– Что было делать? – повторил Даунс. – У меня уже был порядочный хирургический опыт. Так, по крайней мере, еще несколько человек могли выжить.
Он взглянул на Стивена и увидел в его выражении отблеск – чего? Восхищения? Жалости? Ему не нужно было ни то ни другое.
– А может быть, – сказал он с внезапной горячностью, – мне не хотелось, чтобы меня сочли трусом. Другие, да и я сам. Не знаю уже. Казалось, что так правильно. Тогда казалось.
Он постучал ручкой по столу. Джейн бы его никогда не простила, если бы узнала. «Не геройствуй», – умоляла она, когда он отправлялся во Францию.
– В лагерях я ни разу не задумался, правильно ли поступил. Но теперь, дома… Я засомневался, как только оказался в Англии. Вы знаете, что когда люди возвращались из плена, им всучали компенсационные формуляры?
Стивен помотал головой.
– Я понятия не имел, что там писать. Пять лет жизни? Нога? В общем, в этом формуляре – вижу как сейчас, WO174 – я написал «перьевая ручка». И чиновник, сукин сын, спросил: а где чек? Ага, фашисты мне дали чек, а как же. В общем, я не сдержался и врезал ему костылем. Если бы я не был в тот момент полным доходягой, мог бы и убить.
Стивен слушал, не изменившись в лице.
– В общем, арестовали меня. Запихнули в камеру. Но в тот момент столько всего происходило, ну и типу этому надо отдать должное, он не стал подавать никаких заявлений. Так что меня отпустили.
Он с некоторым удивлением взглянул на почти докуренную сигарету и с силой размазал окурок в пепельнице.
– Семья про это не знает. Хотя, наверное, они бы не удивились, что я вышел из себя. Знаете, что бы мне хотелось компенсировать? Терпение. Вы небось удивитесь, а я славился терпением. Хорошему врачу оно необходимо. Надо соблюдать спокойствие, когда все летит к чертям. В лагере я держался, успокаивал парней, когда приходилось хреново, – а это, знаете ли, дело обычное: летаргия, унижение бездельем, жизнь в плену. А как себе это все представляли в Англии? Одному парню пришло письмо, где кто-то спрашивал, как ему немецкое пиво. Кого-то еще девушка предупреждала, чтобы не клеился к немкам. Господи. Там все были такие голодные и уморенные, что, если б Рита Хейворт вошла, они бы не слезли со своих скамеек. – Он швырнул ручку в корзину. – Смешно, да? Я этим парням был как отец и справлялся в результате лучше, чем с собственным сыном.
Даунс замолчал. Ему хотелось оправдаться, но слушать собственное блеяние было уже невмоготу.
Стивен сказал:
– Вся страна сейчас хранит секреты. А мы хотим просто все забыть.
– Ну это же пораженчество. Я держался только надеждой: если выберусь, столько всего сделаю! Сын вот считает, что я со всеми сражаюсь. Но надо же что-то делать с болезнями, бедностью, несправедливостью…
Стивен смотрел на руки Даунса, которые тряслись сильнее обычного.
– Так вы и делаете, – сказал он. – Вот сейчас нам обоим надо помочь Айвенсу. А что ваш сын?
– Хочет сам справиться с обидчиками.
– А он скажет вам, если не справится?
– Да я этого и боюсь, что он рта не откроет.
Стивен улыбнулся:
– Яблоко от яблони.
Глава 51
Не успел Стивен уйти, как Джейн ворвалась в приемную Даунса.
– Ты почему накричал на сэра Стивена?
Он был потрясен ее яростью.
– Кричал я, конечно, зря, но…
– Но что? Человек, который спас жизнь твоей дочери, оскорбляет твое чувство социальной справедливости? Кристофер прав! Ты только и умеешь, что кричать. Ты никогда не думаешь, каково нам. Твой сын остался без всякой помощи, потому что боялся, что ты пойдешь в школу и будешь на всех орать, и ему пришлось одному противостоять этим мерзавцам, этим… этим…
Никогда еще за двадцать лет их брака она не теряла самообладания. Теперь она плакала, стараясь не всхлипывать в голос, все тело ее сотрясалось, и он выбрался из-за стола, чтобы обнять ее.
– Джейн, я…
– Отойди от меня! – Отвращение на ее лице говорило яснее ясного: она его ненавидит. – Я думала, что ты самый добрый, самый заботливый человек на свете. А сейчас! Я не могу больше гадать, что именно тебя разозлит.
Слезы струились по ее лицу, и оставалось разве что расплакаться в ответ. Он не мог залечить ее раны, их оказалось слишком много. Понимая, как беспомощен этот жест, он протянул ей носовой платок.
На мгновение ему показалось, что Джейн его не возьмет, но она пробормотала:
– Спасибо!
Он смотрел, как она вытирает глаза, снова и снова складывает кусочек ткани, и когда она не смогла сложить его в еще меньший квадратик, то подняла на него глаза – никогда прежде он не видел, чтобы она смотрела так холодно.
– Прошу тебя, Джейн! Не бросай меня! Я не могу снова терять тебя. Не могу.
– Я не собираюсь тебя бросать.
Бросила бы, если бы не дети, подумал он.
Он решил объясниться:
– Сэр Стивен не рассердился на меня. Он все понял. Правда!
– Понял что? Что тебе позволено на всех кричать?
– Нет, но…
– Но что? Вы говорили о войне? Два ветерана? Потому что если так, ты должен объяснить мне, что именно он понял, если мы собираемся хоть как-то восстановить то, что между нами было.
– В Дюнкерке… – Его голос сорвался. – Я боюсь, ты возненавидишь меня… Еще больше.
– Поговори со мной, Джонатан, или я клянусь…
Он выпалил:
– Он спрашивал, остался ли я там добровольно.
– Добровольно?
– Да. – Он глубоко вздохнул. – А это правда. Я остался по собственному желанию. С моими товарищами. С пациентами. Я был им нужен.
К своему ужасу, он почувствовал, что снова распаляется. Лучше было бы не трогать этот ящик Пандоры. Слишком много боли в нем заключалось, а если
