знал и радость и надежду, что люди поднимались и шли дальше, и это настоящее чудо. А потом Джейн Даунс подергала ее за рукав, потому что Джордж обращался к ней:
– Я вспоминал, леди Рэйн, как вы однажды рассказали мне про подснежники, которые год за годом, как бы ни замерзала земля, пробиваются и снова оживают. Ведь так?
– Так, – пробормотала она.
– И это прекрасно, – сказал он, глядя прямо ей в глаза, и вдруг рассмеялся. – Довольно проповедей! Если вы до сих пор не усвоили моих соображений о воскрешении – значит, я потерпел неудачу. Мне пора!
И вот они уже все поднимаются наверх, разбирают свои пальто, Стивен предлагает коробку для котенка, но Джулиет хочет нести его на руках. Джордж коротко пожимает ей руку, и они со Стивеном стоят у дверей и машут гостям.
И его нет.
– Ну и погодка, – сказал Стивен. – Пойдем, простудишься.
Но она задержалась еще на минутку, позволила влажной темноте охватить ее, проводила взглядом удаляющиеся огни машины, понимая, что до конца своей жизни обречена лгать. Никто не должен узнать, чей это ребенок. Было бы чудовищно жестоко причинить новую боль этому измученному человеку, ее мужу. Он должен считать, что ребенок его.
У нее хватит сил жить с этой тайной. Но Джордж ошибался, когда говорил, что силы ей дал Бог. Ее сила родилась из необходимости. Из-за времени, обстоятельств. Она вспомнила, какой ужас испытывала в детстве из-за того, что ей не разрешали зажигать свет ночью. «Ты должна научиться ладить с темнотой», – настаивал отец. «И я научилась же в конце концов», – думала она. Но было так страшно. И она положила руку на живот, как будто обещая своему ребенку, что никогда не потушит свет. Никогда! Она будет защищать его от страха.
А Стивен? С его невыносимыми воспоминаниями?
Снова и снова она представляла его агонию. Работая в саду, она видела себя во Франции, она выпускала пулю в детскую голову. Она просыпалась среди ночи, чувствуя, что держит на руках труп, что руки у нее перепачканы кровью Аньес. И в полупрозрачной темноте июньской ночи Элис не могла больше сдерживать слезы. Она сгибалась пополам, разрываясь от жалости к Джорджу, одиноко бредущему в темноте, к Аньес, ко всем, кого погубила эта ужасная война. Но горше всего она плакала о своем муже, о его беззащитной душе.
Казалось, слезам ее не будет конца. Они текли так же неудержимо, как струи дождя. Но сквозь всхлипы она слышала жизнь сада – текущая вода, барабанящие капли, дождь, входящий в оголодавшую землю, как будто две стихии сливаются в объятии, – она знала, какая драма там разыгрывается.
Листья разворачиваются, набухают бутоны, распрямляются длинные стебли, цветы томно откидывают назад головки. Ее сад готовится плодоносить, и эту жажду жизни ничем не остановишь. Сквозь пелену слез она теперь все видела ясно. Боль – ее невозможно отрицать, и от нее, вероятно, никуда не деться – может стать созидательной, превратиться в яростную агонию рождения, а не смерти.
Она вышла в сад. Развела руки, подняла глаза к небу. Пусть дождь хлещет по ее заплаканному лицу. Потом она снова перешагнула порог и вошла обратно в старый дом.
Элис точно знала, что ей нужно делать.
Стивен грел руки над огнем в библиотеке.
– Элис, ты промокла насквозь! Оставить огонь? Чтобы ты согрелась?
Она покачала головой.
– Ты знаешь, я люблю такую грозовую погоду.
– Знаю. Но ты уверена, что все в порядке?
– Уверена, – сказала она и принялась собирать бокалы.
– Давай я помогу тебе.
Он взял поднос из ее рук и понес его на кухню.
Не говоря ни слова, она наполнила чайник и поставила его на огонь.
– Как давно не работает бойлер? – спросил он.
– С тех пор, как уехали канадцы. У них был чудо-мастер. Но теперь бойлер отжил свое.
– Как и все в этом доме. Давай я помою посуду, – сказал он, когда вода согрелась. – А ты вытрешь… твои руки…
– Тоже отжили свое?
– Нет!
– Стивен, – сказала она нежно, – я пошутила.
Потом, не зная, что еще сказать, он мыл бокалы, а она вытирала их, пытаясь выиграть время.
Только когда они закончили, он снова заговорил:
– Элис, я боюсь. – Он замолчал, его руки беспомощно лежали в еле теплой воде. – Я боюсь, что если не буду чем-то занят, то потеряю инерцию движения и просто остановлюсь. Навсегда. Я Джорджу помогал не только ради него, но и ради себя. Теперь он уехал. Помоги ему Бог. И мне нужно что-то еще, чтобы отвлечься. И столько всего можно сделать – если бы я только захотел. Доктор попросил меня помочь с некоторыми его проектами, и есть этот дом, что бы мы насчет него ни решили, и надо как-то зарабатывать на жизнь. Но я так устал. На самом деле какая-то часть меня хочет просто уснуть. И спать. Но я не могу ей сдаться. И я знаю о твоих идеях. Про этот дом. Что мы могли бы сделать здесь. Но я никогда тебя не слушал… Может быть, все-таки поговорим об этом?
Слова замерли у него на губах, когда она посмотрела на него. Он опустил голову. И увидев этот беспомощный жест, она взяла его за руки. Вытерла их по очереди, очень медленно.
– Стивен, у нас все будет хорошо. Я тебе обещаю.
Его лицо скривилось:
– Как ты можешь такое обещать?
– В такую прекрасную ночь как может быть иначе?
Она видела, что он колеблется, будто не вполне понимает, что она имеет в виду.
– Только тебе может нравиться такой ливень.
– Поверь мне. Это прекрасная ночь.
Потом, сжав ладонями обе его руки, она вывела его из кухни, провела по большому холлу, по парадной лестнице. Она притянула его к себе, и, вместо того чтобы пойти к черной лестнице, ведущей на его чердак, он пошел с ней по коридору к ее спальне.
У двери она подняла его опущенную голову и поцеловала его. И движением, которое он когда-то так хорошо знал, она обвила руками шею мужа и прижалась всем телом к его телу.
Эпилог. Коронация. 2 июня 1953 года
Красные, белые и голубые флаги реяли на ветру. Дети, одетые королями и королевами, бегали друг за другом вокруг Оукборн-Холла. Футбольный мяч, который перед этим изображал державу и был украшен серебристыми и золотистыми молочными крышечками, шмякнулся у ног Джейн Даунс. Она пнула его обратно мальчишкам.
В этот день молодую королеву венчали на царство, и с наступлением темноты ожидался фейерверк –
