— на деньги таких бедных подонков, как я.
Ты сделала долгую паузу. Ты не залаяла, не хихикнула — это может означать только одно, Консуэло: я попала в цель! Наверное, не в первый раз такие слухи доходят до твоих ушей.
— Ты ещё здесь, Консуэло? Ну, откроешь мне?
— Нет. Я сама выйду!
Менее чем через минуту ты стоишь передо мной — без добермана и без телохранителя, просто накинув длинное меховое пальто поверх отвратительного спортивного костюма, в котором, наверное, ты и разгуливала по дому. Ты не открыла ворота, а проскользнула через боковую дверь. Ты указываешь на меня пальцем.
— Я разберусь с тобой до конца, Офелия. Множество людей уже пытались очернить моего отца, но никому это не удалось. Так что возвращайся жить в своей грязи, вместо того чтобы приходить и пачкать дом тех, кто живет порядочно. Никогда больше, слышишь меня, никогда больше ты не переступишь порог моего дома.
Ты подходишь ближе, сжимаешь от ярости свои два маленьких кулачка, я догадываюсь, что ты просто умираешь от желания врезать мне одним из них по лицу.
Подойди ближе, Консуэло, прошу тебя.
Ты поднимаешь руку, я хватаю тебя за запястье.
Четыре года в тюрьме, дорогая, я в этом опытна!
Заломом руки я заставляю тебя развернуться, крутиться, как волчок, а потом прижимаю к себе. Тебе этого мало, ты сопротивляешься, как обезумевшая.
Еще один поворот, ты корчишься от боли, пока моя левая рука рыщет в сумке. Тебе больно, твой локоть хрустит, зубы стучат, но ты все еще сопротивляешься, тебе даже кажется, что удастся вырваться, ты мобилизуешь последние силы, чтобы предпринять последнюю отчаянную попытку… как раз перед тем, как почувствовать, как холодное лезвие ножа прижимается к твоей шее.
Ты мгновенно замираешь.
Я чувствую, как дрожит всё твоё тело, словно у курицы, умнее среднего, которая поняла, что ей сейчас перережут горло.
— Никогда не говори «никогда, - Консуэло. Мы спокойно войдём к тебе домой. И поговорим.
62
Рассказ Нины
То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт
Под пешеходным мостом проезжают автомобили. Непрерывный поток машин, мотоциклов и грузовиков, который усиливается к концу дня. Карим опускает глаза и сосредотачивает взгляд на машинах, которые то замедляются, то ускоряются. Какой смысл следить за этими железными остовами? За этими мимолетными судьбами? Потому что ты не хочешь смотреть мне в глаза? Я знала тебя более разговорчивым, Карим, более смелым.
Я отступаю назад и прислоняюсь к перилам пешеходного моста.
— Посмотри на меня, Карим. Я хочу знать правду!
Ты наконец поднимаешь на меня глаза. Я готова поклясться, что внутри ты плачешь. Просто у тебя слишком много гордости, чтобы не дать прорваться дамбе твоего самолюбия.
— Я не могу, Нина! Я не могу тебе ничего сказать. Иначе я тебя потеряю.
— Это уже случилось, Карим. Ты меня потерял.
Плотина начинает давать трещины. Ты пристально смотришь на меня влажными глазами.
— Ты действительно так думаешь?
Если ты думаешь, что я поддамся твоим глазам побитого пса… Тебе предстоит не просто наводнение, а гроза, шторм, 8-я сила ветра. Должен же быть циклон, названный в честь меня, Нина.
Я хватаю тебя за воротник кожаной куртки и трясу.
— Черт возьми, Карим, ты наконец решишься заговорить?
Ты не реагируешь. Ты, главарь, ты, ужас, ты, дилер, который терроризировал всех ребят из квартала Сорано, — и тебя можно трясти, как сливовое дерево, и мять, как бумажный носовой платок. Я тебя больше не узнаю, Карим… Но я знаю, как заставить тебя во всём признаться.
Я отпускаю тебя и, не сказав ни слова, кладу обе руки на перила. Я прилагаю все силы и подтягиваюсь, пока не усаживаюсь, удерживая равновесие, на пешеходном мостике, спиной к дороге.
Один-единственный жест, одно резкое движение — и я соскочу на три метра вниз. Если я не размажусь, четыре непрерывных ряда машин будут играть со мной в бильярд.
— Если ты не скажешь мне правду, я прыгну!
Твоим первым рефлексом становится броситься ко мне. Я тут же отпускаю одну руку.
— Стоп, Карим.
Ты замираешь. Я способна на всё, по крайней мере, надеюсь, что ты в это веришь.
Я отпускаю и вторую руку. Меня удерживают только ягодицы и невероятное равновесие.
Ты больше не смеешь пошевелиться, боясь, что я опрокинусь. Я не прошу от тебя столько, я прошу только слов. Мне кажется, что я сижу на вершине самой высокой башни в мире, а ветер дует со скоростью 130 километров в час.
Я долго не продержусь, Карим…
Ты это понял, ты почти кричишь.
— Перестань, Нина, я тебе всё расскажу.
63
Рассказ Джо
То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт
Видам смотрит на пистолет и громко хохочет. Смех отскакивает от бетонных стен пустого силоса, поднимается ввысь, пока его эхо не теряется в ста метрах над нашими головами, среди соломенных стеблей, развеваемых теплыми воздушными потоками, и тонкого тумана из муки.
— Оружие, Джо? Но чего вы надеетесь добиться? Вырвать из меня признание?
Я продолжаю держать «Глок» нацеленным. Поверь мне, Фолетт, кажущаяся непринужденность Видама нисколько не ослабляет мою решимость.
— Точно, Ричард! Ты расскажешь мне, что произошло той ночью, в ту ночь, когда умерла Майя.
Видам бросает на меня серый взгляд, полный презрения.
— И что с того? Ты же не новичок в судах, верно? Показания, данные под угрозой оружия, не будут иметь никакой юридической силы!
Я противопоставляю его ложной уверенности своё спокойное безразличие. Достаю «Нокиа» из кармана. Включаю диктофон. Я купил эту модель за целое состояние только потому, что в ней была эта функция.
— Прекрасно, тогда я вас слушаю, Ричард. Не стесняйтесь, раз уж вам нечего бояться!
— А если я не буду говорить?
— Я выстрелю. Начну с колена. Или с уха. Или с печени.
Впервые я вижу, как паника промелькнула в глазах Видама.
— Вы совершенно безумны.
— Да… Какой отец, такая дочь.
— Мне следовало раздавить ее. И тебя тоже!
Не переставая держать на него оружие, я протягиваю диктофон.
— Отлично, Ричард, наконец-то я ценю твою искренность. Продолжай! Что произошло той ночью, после того как Мая позвонила тебе? Когда ты понял, что она собирается тебя сдать?
64
Антуан
— Офелия?
Консуэло распахнула ворота Мон-Фортина
