— Но спать в одной комнате с этой вонючкой! Если бы она хоть вымылась…
— Если ты не заметила, — перебила бабушка. — Улыбка Солнца еще не переступила и порога нашего дома, и я сомневаюсь, что сделает это в обозримом будущем. Если я правильно догадываюсь, это бедное дитя останется в повозке где она сможет побыть в одиночестве и чуть пообжиться здесь. Ей будет уютнее под этим брезентовым навесом, с видом наружу, свежим воздухом и уединением. Ты, знаешь ли, не единственная, кто умеет приспосабливаться!
Мэдди стояла, опустив руки в таз с мыльной водой, и думала.
— Ты считаешь, отец позволит ей остаться в повозке?
— Разумеется позволит, если таков будет ее выбор. Он позволит все, что необходимо для того, чтобы Улыбке Солнца было уютно. Ты могла бы иногда поставить себя на место другого человека, Мэдди!
Сьюзен мягко пригладила локон, выбившийся на лоб внучки.
— Я никогда не была в большом восторге от твоего отца, но теперь я им горжусь. Должно быть, он все это время чувствовал себя очень виноватым, думая о Желтой Птичке и Улыбке Солнца. Он очень рисковал, пытаясь привезти ее в свою семью, и я уверена, что он напуган больше, чем хочет это показать. Ты должна проявить к нему немного сочувствия, милая.
От слов бабушки Мэдди захотелось снова стать маленькой и забраться к ней на колени.
— О, бабушка, как хорошо быть дома с тобой! Ты так мудра!
— Правда? — Сьюзен потерла уставшую поясницу и нетвердой походкой проковыляла к стулу, чтобы сесть.
— Я должна признаться, дорогая, я сама недавно испытала ужасные эгоистические чувства.
— О, бабушка, как восхитительно! — Мэдди захлопала влажными руками, вытерла их о передник и бросилась придвигать свой стул к стулу Сьюзен. — Расскажи мне все! Нет, дай мне сначала угадать. Это мать Лиса… да? — Она хихикнула, когда Сьюзен неохотно кивнула. — Признаюсь, я была так удивлена, увидев ее здесь, но так занята всем остальным, что не сразу распознала характер миссис Мэттьюз. Она очень властная?
— Прошу тебя, Мэдди, — Сьюзен округлила глаза. — Она приехала сюда и, совершенно посторонняя, стала управлять домом! Я, может быть и стара, но я не слаба! И может быть, я не самая усердная сиделка для твоего отца, но я не служанка, которую можно без всяких разговоров выбросить в сторону!
— Разумеется нет!
— Не покровительствуй мне, Мэдди. Я вовсе не хочу строить из себя важную персону и должна признать, Энни очень милая женщина. Но от ее доброты мне только хуже. — Сьюзен налила себе в рюмочку немного хереса. — Скажем лишь, я рада, что ты вернулась… и рада, что и Лис здесь; Энни все свое внимание перенесет на него!
В течение долгой минуты Мэдди покусывала нижнюю губу, обдумывая слова бабушки.
Сьюзен допила свой херес и налила е1це один бокал внучке.
— Гммм… — вздохнув, та выпила.
— Ты не собираешься поведать мне, как ваши отношения с Лисом? — спросила она наконец, потеряв терпение. — В конце концов, я приложила к этому руку.
Мэдди усмехнулась.
— Да, и это счастье, что тебя не было поблизости, когда он обнаружил, что я убежала с ним. Я решила, что он смягчится, если я упомяну, что ты благословила этот план, но…
— Честное слово, Мэдди, иногда я думаю, что у тебя здравого смысла не более чем у кузнечика! Лис не тот человек, которого я хотела бы рассердить. Я удивлена, что он не прочел мне нотацию сегодня вечером за тортом и кофе!
— О, не беспокойся, с этим он справился. — Мэдди застенчиво улыбнулась бабушке: — Мы, так сказать, заключили мир. Мы сейчас очень близки… но до свадьбы еще далеко, если это тебя интересует. Лис все время предупреждал меня, что не готов к этому ответственному шагу, так что я знала, как рискую, и все равно ничего бы не изменила!
— Вы любите друг друга?
Мэдди мило покраснела.
— Да, верю, что это так. Иногда я верю в это больше, чем остальные, но теперь, по крайней мере, мне понятно, что жизнь Лиса осложняется не только из-за меня. Если он не готов жениться и осесть на одном месте, это не потому, что недостаточно любит меня. — Она уставилась в пространство и вздохнула. — Признаюсь, я порой надеялась, что мои мечты осуществятся, когда мы вернемся в Дидвуд и у Лиса будет время расставить все на место в своей жизни. Я думала, что, если он будет жить рядом со мной, ему будет не хватать близости, которая была между нами, когда мы жили среди племени лакота. О, бабушка, — она подняла свои блестящие изумрудные глаза, — это было самое удивительное время в моей жизни. Я столько узнала за такое короткое время — о себе, о Лисе, о жизни!
Бабушка Сьюзен задумчиво поглядела в окно.
— Ты с самого рождения слышала рассказы о карьере моего отца в Сенате Соединенных Штатов и помнишь, не так ли, что его наставником был Бенджамен Франклин? И моего и твоего брата — обоих назвали в его честь. Я помню, что в молодости обсуждала с папой индейскую проблему, и он повторил кое-что, сказанное ему доктором Франклином, а именно, что в большинстве случаев белые пленники, выросшие среди индейцев, отказываются впоследствии от своей расы. Он говорил о случаях, когда белого человека, часто женщину, выкупали и белые обходились с ними со всем возможным уважением, и, тем не менее, он или она при первой же возможности убегали назад… чтобы никогда больше не видеть белых.
Кухню окутали сумерки, усиливая эффект, произведенный ее рассказом.
— Прелестно, не так ли? В молодости я часто мечтала побывать в этом мире. Я рада, что тебе, дорогая, это удалось, прежде чем эта культура не исчезла полностью.
— Да, бабушка, я тоже рада, — горло Мэдди сжалось от волнения.
— Но ты говорила о своих мечтах; касающихся тебя и Лиса, — оживленно произнесла Сьюзен. — Чего мы можем ждать от этого молодого человека?
— Хотела бы и я знать, — Мэдди встала, чтобы зажечь лампу. — Раньше я думала, что все изменится, но теперь здесь мать Лиса, и кто может сказать, что это будет значить? Во всяком случае, думаю, он вряд ли горит желанием привести к себе в дом жену, пока она здесь.
— Не могу представить, Дэниэл, чем ты занимался в эти последние недели!
Энни Сандей Мэттьюз, подбоченясь, стояла в середине просторного дома сына и оглядывалась вокруг с нескрываемым неудовольствием. Ее взгляд упал на скатанную, сбитую постель в углу, скользнул по открытой лестнице на чердак, остановился на втором каменном камине, столе и стульях из бревен и бочек, нескольких корзинах с продовольствием и кухонной утвари.
— Долж насказать, я шокирована. Как ты можешь так жить?
Титус Пим сидел в открытых дверях, попивая из кружки эль и наблюдая, как солнце садится за вершины гор. Наконец он в замешательстве поднялся:
