Читаем без скачивания Другая судьба - Эрик-Эмманюэль Шмитт

Июнь 1970 года.

Мальчик идет с родителями в кино.

Как обычно, он ожидает увидеть говорящих зверей, поющие цветы или танец гиппопотамов со страусами. Но на сей раз ему не покажут мультиков, которые он уже десять лет смотрит на свой день рождения. Вместо этого на экране появляются черно-белые кадры, мутные, с плохим звуком, еще хуже семейной хроники, которую снимают на каникулах. Он не понимает. Какой-то человек с усами и пристальным взглядом кричит на том же языке, что его бабушка-эльзаска, да, язык тот же, только куда более жесткий, властный, хочется встать и повиноваться. Он ничего не понимает. На экране мелькают кадры облав, пожары, поезда, в которые загоняют людей, как скот. Мальчик уже совсем ничего не понимает. Бомбы сыплются с самолетов, взрывы все сильнее, фейерверк, и, наконец, величественный гриб ядерного дыма. Мальчику страшно, он сползает с сиденья, чтобы не видеть экрана. Но мука длится, теперь на экране лагеря, колючая проволока, живые скелеты с черными глазами, газовые камеры, потом голые тела, сваленные в кучу, застывшие и мягкие одновременно, бульдозеры зарывают их в землю, или наоборот, мальчик задыхается, он хочет уйти, чтобы не знать, таков ли реальный мир, не хочет расти, хочет умереть.

На улице он удивляется, что по-прежнему светит солнце, идут прохожие, улыбаются девушки. Как они могут?

Родители с покрасневшими глазами ласково объясняют ему, что они знали, как нелегко смотреть этот фильм, но мальчик непременно должен был его увидеть.

– Все это было на самом деле. Это наша политическая история.

«Вот, значит, что такое политика, – думает мальчик, – это когда люди могут творить столько зла?»

– Но этот Гитлер, он был сумасшедший, да?

– Нет. Не больше, чем ты или я…

– А немцы, что шли за ним, они тоже не были сумасшедшими?

– Такие же люди, как ты и я.

Хорошая новость! Значит, быть человеком – большая гнусность.

– Что такое человек? – продолжает отец. – Человека делают выбор и обстоятельства. Никто не властен над обстоятельствами, но над своим выбором властен каждый.

С этих пор ночи мальчика тяжелы, а дни еще тяжелее. Он хочет понять. Понять, что чудовище ничем не отличается от него, кроме человечности, что оно такое же, как он, просто принимает другие решения. С этих пор мальчик боится сам себя, он знает, что в нем живет жестокий и кровожадный зверь, и думает, как бы всю жизнь продержать его в клетке.

Мальчик – будущий автор этой книги.

Я не еврей, я не немец, я не японец и родился позже; но Освенцим, разрушение Берлина и пожар Хиросимы стали частью моей жизни.

«Другая судьба»

Дневник

Осень 2000 – лето 2001 г

Решение принято: после Иисуса – Гитлер. За светом следует тьма. После искушения любовью в «Евангелии от Пилата» мне предстоит искушение злом. Поскольку и Иисус, и Гитлер существуют в человеке, а не вне человека, и моя человечность будет существовать лишь ценой этого двойного преследования. Дело не в удовольствии – я должен понять. После того, что притягивало меня, я опишу то, что меня отталкивает.

Ошибка, которую совершают с Гитлером, происходит из того, что его принимают за человека исключительного, незаурядное чудовище, несравненного варвара. А между тем он человек банальный. Банальный, как зло. Банальный, как ты и я. Это мог бы быть ты, это мог бы быть я. И как знать, не окажемся ли мы завтра на его месте, ты или я? Кто может считать себя надежно защищенным? Защищенным от ложного суждения, от упрощенчества, от упрямства или от зла, причиненного во имя того, что считают добром?

Сегодня люди окарикатурили Гитлера, чтобы обелить самих себя. Шарж обратно пропорционален оправданию. Он другой, он не похож на них. Все их речи сводятся к крику: «Это не я, он сумасшедший, он гений зла, он извращенец, короче, он не имеет никакого отношения ко мне». Опасная наивность. Подозрительное ангелоподобие.

Благими намерениями вымощена дорога в ад. Конечно, Гитлер вел себя как негодяй и позволил миллионам людей вести себя так же, конечно, он остается преступником, которому нет прощения, конечно, я ненавижу его, он мне омерзителен до тошноты, но я не могу исключить его из человечества. Если он человек – он мой ближний, не дальний.

Мое окружение активно не приемлет моего замысла. Только Бруно М. понимает меня и подбадривает. Остальные, во главе с Натали Б., уговаривают отказаться.

– Ты не можешь связать свое имя с Гитлером!

– Но рассказать о Гитлере не значит стать гитлеровцем.

– Я-то знаю, что ты не нацист, но другие – читатели, журналисты…

– Твои страхи нелепы! Не надо быть чернокожим, чтобы бороться против расизма, или женщиной, чтобы ратовать за феминизм. С ума сойти, что ты несешь!

– Не важно. Ты не должен этого касаться, не то загубишь свою карьеру и нашу дружбу.

– Твое отношение подтверждает, что я прав: Гитлер остается табуированной темой. Вот я и займусь этим табу. Я хочу понять.

– Понять Гитлера? Да ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь?!

– Понять не значит оправдать, Натали. Понять не значит простить. Только поняв врага, глубоко, до самой сути, ты можешь с ним сражаться.

– Но, бедный мой Эрик, тебе никогда не удастся понять Гитлера.

– Почему же?

– Потому что ты не такой, как он.

Одно смущает меня в этом диалоге глухих: сумею ли я понять это существо, которое ненавижу? Надеюсь. Для того и пишу.

Гитлер одновременно вне меня и во мне. Вне меня, в свершившемся прошлом, от которого остались лишь прах и свидетельства. Внутри – потому что это человек, одно из возможных «я», и должен быть для меня постижим.

Заканчиваю читать источники. Я много лет работал с книгами, теперь предстоит сделать последнее усилие. Разумеется, лучшие работы – английские. «Гитлерология» в Великобритании развита, как ни в одной другой стране мира. Естественно, ведь англичане сопротивлялись ему и победили его! Тема смущает их меньше, чем нас, французов. Более того, она им льстит.

Выбирая исторические труды в книжных магазинах Лондона или Дублина, я чувствую себя далеко не так неловко, как в Париже, где на меня косятся с подозрением, завидев усы Адольфа на обложке.

Кстати, я струсил: послал друга-студента купить мне в числе прочих книг о Третьем рейхе знаменитую «Майн кампф». Уф, ему ее продали.

Читаю «Майн кампф» и слушаю речи. Ниточки, за которые он дергает, грубы и действенны. Ломает ли он комедию? Или искренен?

Думается, он искренен. Как всякий актер, как всякий автор, он не лжет: он творит действительность.

Каждый день я исполняю один и тот же ритуал. Поработав несколько часов над документами, я под конец всегда беру биографию, все равно какую, всякий раз другую, и читаю о последних часах Гитлера в бункере, до самоубийства и сожжения.

Мне надо удостовериться, что он мертв. Действительно мертв.

Мне надо успокоиться после часов, проведенных наедине с преступлением и ужасом.

Мне надо поверить, что это кончено и больше никогда не повторится.

Трогательный и смешной ритуальчик. Глубоко личное суеверие. Я сам над собой посмеиваюсь, когда поддаюсь ему. Я прекрасно знаю, что мой экзорцизм ничего не изменит ни в мире, ни в будущем. Зло неискоренимо. Вечно. Радикально. Это повторяется сегодня. Это повторится завтра.

Книга сложилась в моей голове. Только не надо писать ее сразу. Удержаться. Побыть в нетерпении. Жить будущей встречей. Продлить ожидание, обострить желание.

Литература о Гитлере представляется мне полной заблуждений.

Но эти заблуждения интересны; они много говорят о заблуждавшихся, отражают эпоху, их породившую.

Заблуждение первое: скрытое еврейство Гитлера. Эта гипотеза о деде-еврее с научной точки зрения не выдерживает критики, но она меня волнует. Она показывает, как после войны люди хотели подчеркнуть, что холокост – это братоубийство. Если в Гитлере текла еврейская кровь, он убивал сам себя. Всякий геноцид – человекоубийство. В сущности, всякое убийство – самоубийство.

Заблуждение второе: исконный антисемитизм Гитлера. Он сам пытается в «Майн кампф» убедить читателя, что питает почти инстинктивную нелюбовь к евреям. На самом деле, и тому есть свидетельства, Гитлер не был антисемитом до 1918-го, не был антисемитом, пока не понадобилось им стать. В юности у него было много мирных и даже дружеских отношений с евреями. Он впал в антисемитскую ненависть только в конце войны, чтобы объяснить поражение Германии. Вот силлогизм: мои офицеры были евреями и немцами; однако Германия проиграла войну; значит, нельзя быть евреями и немцами одновременно. Итак, виновник поражения найден: это евреи. Упрощенческое объяснение, волшебное объяснение, глупый вывод человека, пытающегося понять, зачем он провел четыре бессмысленных года в окопах. Антисемитизм Гитлера исторический в двух смыслах слова. Исторический, потому что пришел на двадцать девятом году жизни. Исторический, потому что История с ее войнами, кровопролитиями и глупым Версальским договором спровоцировала в нем этот «рефлекторный антисемитизм».