остался. Там можно было найти все что угодно: начиная от покрышки велосипеда 50-х и пластинок Битлз, заканчивая какой-нибудь баночкой от современного майонеза. Вот и моя голова сейчас напоминала то же самое, особенно когда Люциан подался вперед, опираясь ладонью о стену в сантиметре от моих волос:
— Я вообще-то собирался говорить не о Сезаре с Софией.
— А о чем?
— О том, например, что Макс, будет ждать тебя сегодня в ранховой тэрны Хлит, — он посмотрел мне в глаза.
А я растерялась. Сама не знаю, почему.
— Ты когда успел? — это все, на что меня хватило.
— Если правильно построить день, можно многое успеть, Лена. Мы с Ярдом справились с той дрянью, которой напичкал его виритту Хитар, так что теперь вы можете общаться, и он ничего не поймет. Там стоит заклинание подмены, вместо посланий от тебя Равен будет видеть послания от его одноклассников, всякую ерунду по урокам и заданиям перед выпускными.
Я покачала головой. Не знаю, как насчет гаража, но у меня в последние несколько дней вместились события, которые легко можно было растянуть на пару десятков лет минимум.
— Вечером, как ты и просила, — добавил Люциан. — Он тебе напишет, как будет на месте.
— Ничего не понимаю… как его отпустили? Без сопровождения?
— Не отпустили, но сопровождением займусь я. Да даже если им и не заниматься, думаю, скоро это перестанет быть актуальным. Вчера я успел кое-что еще, а мои показания не самые последние.
— То есть? — уточнила я. — Что ты сделал?
— Сходил к стражам порядка и сказал им правду. Что в ту ночь ты спасала Софию Драконову.
Он шагнул еще ближе, хотя ближе было уже некуда. Теперь между нами была только моя форма и его форма, и какие-то миллиметры воздуха. Которые, впрочем, положения не спасали: он все равно был слишком близко.
— Я хотел попросить прощения, Лена. За то, как я себя вел. С тобой.
Люциан подался бы еще ближе, но я успела выставить ладони вперед, поставив между нами пусть даже хрупкую, но преграду.
— Хорошо. Это все?
Он, кажется, такого не ожидал, потому что нахмурился:
— Нет. Мы…
— «Мы» для меня больше не актуально, если ты об этом.
Да об этом он, Лена, об этом. Иначе зачем ему зажимать тебя в коридоре и просить прощения? В благие намерения Люциана верилось смутно, но даже если он в самом деле руководствовался исключительно ими, теперь это правда больше не актуально. Да и было ли актуально? После того, что случилось. После всего, что случилось.
— Лена, дай мне договорить. Я понимаю, что облажался по всем фронтам.
— Облажался?
— Да, — он усмехнулся. — Я и правда долго общался с твоей подругой. Но суть в том, что я никогда в жизни никому такого не говорил, я не умею извиняться, и мне сейчас не по себе.
Вот в это верилось отлично. В то, что Люциан Драгон извиняться не умеет. Но пытается. Рядом со мной, а мне этого совершенно не надо! Это было нужно еще… я даже не знаю, когда. До того, как в меня полетел золотой хлыст? До того шантажа? До ночи, проведенной с Валентайном?!
Кажется, мне пора разобрать гараж.
— Я понимаю, — ответила я. — Чего я не понимаю, так это того, почему ты так резко изменил свое мнение. Во мне по-прежнему темная магия. Она никуда не делась, и ты ее по-прежнему ненавидишь…
— Не уверен.
— Не уверен?
— Не знаю. В тот вечер, когда София… Соня мне все рассказала, я не представлял, что с этим делать. Никому другому я бы просто не поверил, но не ей. Мы с ней действительно хорошо дружили. Просто дружили, Ларо, не больше. — Он продолжал смотреть мне в глаза, и золото в его радужке раскалялось, раскалялось и раскалялось. — То, что видели все — это как раз было для Сезара. Он собирался жениться, она на него запала, попросила помочь. Он же настолько на ней помешался, что внедрил заклинание, через которое мог слушать, что происходит в ее комнате. В итоге мы решили дать ему «послушать» и изображали…
Люциан приподнял брови, явно намекая на то, что они там изображали.
Получается, тогда, когда они это для Сезара изображали, я все слышала… в смысле, я слышала именно это изображение?! Ну вот и с чего у меня сейчас такое облегчение внутри, как будто я запила маслом застрявшую поперек горла кость?
— Сезар и Соня… они не за один день к такому пришли. В смысле, мы это сотворили все вместе: и я, и она, и он. Мы все столько дури наделали, и в результате вот к чему это все привело.
Да. Привело так привело, ничего не скажешь. Выходит, Валентайн был прав, что все это тянулось непонятно сколько. Что все это не на ровном месте, что черная страсть получила какой-то спуск, и сорвалась с цепи, как взбесившийся одичавший дракон.
Я молчала, ожидая продолжения, и Люциан продолжил:
— О том, что я почувствовал, когда узнал, что ты — иномирянка, у меня будто мир взорвался, понимаешь, Лена? Я вообще не понимал, как такое возможно, но Соне я доверял, и в эту минуту я просто понял, что твоя темная магия — это не ты. Что темная магия Сезара — это не про него. Мы не всегда можем выбирать внешнее, но мы можем выбирать внутреннее. То, как этим управлять. То, как с этим справляться. Мой брат не чудовище, и если София решила дать ему шанс, он сделает все, чтобы искупить вину и то, что он сотворил. Вопрос только в том, что сделаешь ты. Поддержишь ее или будешь постоянно напоминать о том, что случилось.
Ох, вау. Тут уже впору думать, что в Люциана тоже кто-то вселился, но не думалось. Даже сарказм поутих, ну или я запихала его поглубже.
— Но гораздо больше меня интересует то, что ты решишь по поводу нас. Потому что мы тоже заслуживаем второй попытки. Мне так кажется. И еще мне кажется, — его голос стал хриплым и низким, как если бы Люциан в один миг простыл, если бы он вообще мог простыть, — что ты тоже так думаешь, Лена.
Лена в этот момент думала что-то в стиле: «Вот блин, как я
