Стадлер молчал. Может, обдумывал сказанное русским физиком, а может, ни о чем не думал. Или размышлял о том, как станет отчитываться перед начальством. А тут еще шведский коллега, свалившийся, как снег на голову, и, похоже, понявший в этой истории куда больше. Может, он вовсе ничего не понял, а только вид делает?
Фридхолм молчал. Он прислушивался к звукам, доносившимся из соседней комнаты, где все еще сидел на стуле Бочкарев. Дверь была открыта, но со своего места майор не видел физика, только слышал, как что-то там шуршало, что-то упало, потом раздался звук, похожий на всхлип…
О своем начальстве Фридхолм тоже думал, но как-то искоса. Надо будет писать о результатах поездки, ну и напишет… не так это важно, все равно к стокгольмскому убийству новых фактов раздобыть не удалось. Улик как не было, так и нет. «Извините, комиссар, зря, получается, я съездил». «Я же вам говорил, майор». «Да, извините, я ошибся». «Может, вам нужен отпуск?» «Нет, господин комиссар, спасибо»…
— Когда, — спросил Стадлер, продолжая вышагивать и даже не повернувшись к коллеге, — вам пришло в голову изучать труды этого… черт его дери… убийцы? Свидетеля?
— Когда… — повторил Фридхолм. — Видите ли, я сопоставил время. Он звонил мне на работу в десять утра. Утверждал, что говорит из театра, я слышал голоса. Но разница во времени… У вас тут была ночь, четыре часа. И потом… Компания сотовой связи не смогла отследить звонок. Это вообще нонсенс, вы понимаете. Кроме того — он уже звонил комиссару, но утверждал, что не делал этого, и я ему поверил. Позднее, прочитав пару его статей, я вспомнил еще об одной несообразности. В театре из запертой комнаты пропал бутафорский кинжал. Как? Почему? Может, если бы не эти странности, я бы не заинтересовался. Мало ли…
— И что? — поинтересовался Стадлер. — Там, наверно, сплошные формулы. Вы хотите сказать, что разобрались?
— Нет, — признался Фридхолм. — Не понял ничего, конечно. Кроме одной вещи: что-то тут есть. Потому что… Не знаю, как объяснить. Вы, как и я, не первый год в полиции.
— Двенадцатый, — сообщил Стадлер.
— А я двадцать шестой. У вас наверняка бывали такие дела: никаких улик, не за что зацепиться, ни одной версии, кроме банальных, какие присутствуют всегда и чаще всего никуда не ведут. Или наоборот, улик столько, что можно в них утонуть, а результата никакого, пустые версии, дело разваливается, хватаешь первого попавшегося… вот как… нет, я не то хотел сказать…
— Но сказали, — буркнул Стадлер. — И, между прочим, этот русский так и не объяснил, откуда на его ноже отпечатки пальцев убитого.
— Не объяснил?… Мне показалось, что… Да, вы правы, не объяснил, но если спросить…
— И спрошу! — Стадлер перестал мерить шагами комнату, подошел к двери и встал в проеме. Хотел сказать что-то резкое, но молчал и смотрел. Фридхолм поднялся и встал рядом: в соседней комнате Бочкарев сидел, откинувшись на своем неудобном стуле, свесил руки плетьми, смотрел прямо перед собой — не на Стадлера, не в стену даже, а куда-то в пространство… или во время…
Бочкарев плакал. Плечи его тряслись, он плакал молча, из груди его вырывались странные клокочущие звуки.
— Вот так они все, — презрительно бросил Стадлер и принялся опять ходить по комнате — теперь от стены к стене, мимо остававшегося в дверях Фридхолма, а тот переводил взгляд со старшего инспектора на Бочкарева, продолжавшего биться в истерике.
— Попробую я сам объяснить это недоразумение с ножом, — сказал Фридхолм. — По-моему, это очевидно, надо только принять точку зрения…
— Вы, я вижу, приняли ее безоговорочно, — пробормотал Стадлер.
— Не знаю, — задумчиво произнес Фридхолм. — Я говорил о делах, с которыми не справлялся. Вы тоже такие вспомнили — я уверен. Собственно, подобных дел большинство. За всю мою карьеру полицейского было всего-то… ну, каждый год, может, десять или пятнадцать дел, когда удавалось свести все концы, доказать каждый эпизод так, что адвокатам оставалось только молчать или сетовать на трудное детство преступника.
— И что? — сказал Стадлер. — Это общемировая статистика: только треть преступников удается поймать и только в половине случаев от этой трети дело удается довести до суда. Не хватает сил, не хватает людей, бывает, что и мозгов не хватает, да, это тоже… И что?
— Да вот… Если он прав, то так все и должно быть. Преступление совершается на одной ветви, а улики остаются на другой.
— Чепуха, — отрезал Стадлер. — Так можно оправдать что угодно, и никто ни в чем не будет виноват.
— Почему же? — запротестовал Фридхолм. — Надо просто разделять, когда…
— Просто, коллега?
— Не просто, конечно, это я так… Сложно, да. Очень сложно. А что остается?
— Почему на ноже Бочкарева отпечатки пальцев Гастальдона?
— Да потому, что они действительно были знакомы! Могли они познакомиться? В принципе? Могли, это очевидно. Значит, это произошло. Все, что может произойти в принципе, — происходит. Как с электроном. Только в другой ветви этого… как он назвал… Многомирия. Они познакомились — в театре, скорее всего. Бочкарев пришел к своей певице… Дальше можно только гадать. Наверно, Бочкарев привел Гастальдона к себе в кампус. Возможно, они повздорили, и Бочкарев схватился за нож, а Гастальдон перехватил рукоятку… Впрочем, я не верю, что могло быть именно так, не такой у этого физика характер. В нашей реальности.
— Это точно, — хохотнул Стадлер, на мгновение остановившись и посмотрев через плечо Фридхолма на Бочкарева, который теперь раскачивался взад-вперед, а стул под ним скрипел, как сухая ветка, готовая сломаться.
— Вряд ли мы когда-нибудь узнаем это в точности, — мягко сказал Фридхом. — Но я вот о чем думаю. Если он прав… Я имею в виду то, что он назвал склейками истории. Разные прошлые, которые сходятся в одном настоящем… Было у меня дело… Давно, в конце восьмидесятых. Я запутался тогда, улики показывали на трех разных людей, и у каждого был мотив. Алиби отсутствовало у всех, и все, конечно, отпирались. Я ничего не смог доказать. Не обвинять же каждого! Они не сговаривались, это точно, они и знакомы не были… В общем, я отступил, и начальство меня поняло. Теперь я думаю: наверно, каждый из них действительно был виновен, и убил — каждый, но в своей реальности…
— Знаете, коллега, — Стадлер подошел к Фридхолму почти вплотную, — я почему-то всегда думал, что шведы… и вообще скандинавы — люди немногословные, суровые…
— Конечно, — смутился Фридхолм. — Обычно я такой и есть. Просто это дело совсем выбило меня из колеи. Да и… Италии тут слишком много, вот что! Влияет, наверно, как вы думаете?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
