— Нет, — сказал майор.
— Нет?
— Это ведь можно считать производственной аварией, верно? — пояснил свою мысль Фридхолм. — Вы включаете пресс, он падает, вы не успеваете отдернуть руки… Но вы сделали все правильно, по инструкции. То есть, по теории, которая, к сожалению, пока не совершенна. Да, вы убили их — Хоглунда и Гастальдона…
— Конечно!
— …но можно ли судить водителя, не справившегося с управлением на скользкой горной дороге?
Бочкарев смотрел на майора, что-то менялось в его мыслях, что-то начало бродить в голове.
Опять он больше думает, чем чувствует, — решил Фридхолм. Хорошо ли это?
— Вы не торопитесь? — осведомился майор.
— Да, простите, — Бочкарев увидел проезжавшее мимо такси и замахал рукой. Машина остановилась, физик сел рядом с водителем, назвал адрес и умчался, не попрощавшись.
Фридхолм пожал плечами и пошел к подземному переходу. Он шел осторожно, будто по льду, и думал о том, что каждый его шаг — это шаг не только в будущее, но и в прошлое, и какой же он там, в своих прожитых жизнях, в прожитых событиях — наверняка он многое сделал не так, может, в какой-то ветви даже не пошел работать в полицию… или нет, такого его прошлого не существует, потому что тогда он не брел бы сейчас по улице Бостона, чтобы забрать в гостинице вещи и лететь домой через океан… а может, даже и с другим прошлым он все равно сейчас оказался бы здесь, причина была бы иная, а события происходили бы точно так же? Странная штука — наше сознание, если оно способно изменять мир, но об этом лучше размышлять по вечерам, сидя перед телевизором, а в работе…
Да, — подумал Фридхолм, — в работе все останется по-прежнему. Только лишняя морока — всякий раз думать о том, как бы не изменить случайным поступком что-нибудь в истории.
Не хотел бы я быть ученым, — думал Фридхолм, спускаясь в подземный переход. — Сначала они изобретают какую-нибудь теорию, чтобы понять мир, а потом понимают, что своими теориями изобретают другой мир, который становится хуже, потому что изменить мир к лучшему ученые не в силах. Тогда они страдают и говорят «я убил», но все равно продолжают изобретать новые теории, чтобы понять новый уже мир, а мир опять меняется…
Проще ловить преступников. Тут ты точно знаешь, что изменяешь мир к лучшему.
Да? — спросил себя Фридхолм. — Ты уверен?
Он поднялся из подземного перехода и остановился в напряженном ожидании неизвестного. Где он? Откуда здесь это здание? Должен быть отель. «Новая Англия». Он там оставил вещи. А вместо отеля… Неужели?… Можно ли так вот, запросто, оказаться на другой ветви? Склеились две реальности — и ты уже не тот, и не там… Как же теперь?…
Черт! — выругался Фридхолм. Ну, конечно. Он всего лишь вышел из перехода не в ту сторону. Вот отель, и название светится, наступает вечер, в Стокгольме ночь, надо поторопиться.
Домой, домой…
* * *
Стадлер перечитал запись нелепого и пустого, по сути, разговора, и подумал, что от признания не нужно отмахиваться. Конечно, сказано в состоянии аффекта, признание гроша ломаного не стоит, но если потянуть за ниточку…
Пусть успокоится, решит, что полиция от него отвязалась, пусть пройдут премьерные спектакли. А потом…
Стадлер сложил листы протокола, скрепил их и бросил в ящик стола.
* * *
Когда я подъехал к театру, у главного входа уже собралась толпа. Я расплатился с таксистом и позвонил Томе.
— Я здесь, — сказал я, — ты меня встретишь?
— У четвертого выхода. Посидим сегодня в ложе вдвоем, хорошо? Послушаем. Я так хотела послушать «Густава» с тобой. Ты и я. Подожди, я спускаюсь.
— Жду, — сказал я.
Я ничего ей не скажу. Никогда. Я хочу, чтобы для Томы существовало только одно прошлое: то, в котором мы вместе. Среди всех наших прошлых только оно — счастливое.
Только одно. Единственное.
А остальные…
* * *
«Премьера „Бал-маскарада“, новой оперы прославленного маэстро Джузеппе Верди, прошла вчера в театре „Аполло“ с тем триумфом, какого заслуживает это замечательное произведение. Госпожа Жюльен-Феррар не сумела, правда, сотворить чудо со своим не очень большим голосом, и исполнение ею партии Амелии стоит лишь того, чтобы о нем упомянули одним словом. В лучшей форме были господа Фраскини и Джиральдони, сумевшие исполнить свои партии с необходимым изяществом… Постановка оставила желать лучшего, но нам известна скаредность господина Яковаччи… Остается также надеяться, что во время предстоящих представлений пистолет у господина Джиральдони выстрелит вовремя, и ему не придется, как на премьере, импровизировать, нарушая равновесие между музыкой и сценическим действием»…
— Между музыкой и сценическим действием, — пожав плечами, повторил Сомма и бросил газету на стол.
Разговор происходил в гостиной Верди в гостинице «Колон». Газеты доставили во время завтрака, и маэстро не раскрыл ни одной, пока не допил утренний кофе. Сомма, явившийся ни свет, ни заря, зная, что Верди поднимается рано, к еде не притронулся, пробормотав, что сыт по горло своими идиотами-клиентами.
— У Джиральдони действительно был настоящий нож? — спросил Верди. Вчера ему пришлось выйти к зрителям, дожидавшимся любимого маэстро на площади перед театром, а потом его экипаж ехал к гостинице, сопровождаемый громогласной толпой, и под окнами еще долго слышались крики, он дважды выходил на балкон, и Пеппина боялась, что он простудится. Смертельно уставший, он уснул, едва голова коснулась подушки.
— Да, черт возьми! — воскликнул Сомма. — Это подтверждают все, я разговаривал с хористами, они в шоке, маэстро! Никто ничего не понимает, и меньше всех — сам Джиральдони. Он наверняка думал, что убил своего заклятого врага.
— Он артист, — заметил Верди. — Думаю, это была хорошо разыгранная сцена. Напугать соперника так, чтобы тот потерял самообладание и не смог спеть сцену смерти. Его освистали бы…
— Нет, — упрямо повторил Сомма. — Нет и нет. Это был настоящий нож, и ударил Джиральдони по-настоящему, но сама судьба была на стороне Фраскини — и вашей оперы, маэстро!
— Нашей оперы, дорогой Сомма, — механически поправил Верди.
— Сама судьба! — продолжал вещать Сомма, перед глазами которого все еще стояла эта картина: Ренато достает из-под плаща кинжал и изо всей силы вонзает лезвие в грудь Ричарда. — Да, судьба, рок, воля Творца, как угодно, что еще могло сделать так, чтобы лезвие скользнуло, даже не порезав рубашки, не поранив Ричарда? Как?
— Оставьте, — отмахнулся Верди. — Вы слишком глубоко увязли в этом деле, как профессионал, вы все воспринимаете слишком серьезно. Театральные, оперные страсти… Давайте не будем говорить об этом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
