Короче, кончили оба, отвалились друг от дружки, а над нами рыл шесть барбудос.
Стоят, скалятся, «калашами» поигрывают…
Подняли нас, не сказать чтобы нежно, — и на шоссе. А там джип открытый, а в нем — Рауль Кастро собственной персоной, и выражение личности ох неприветливое!.. Страна, понимаешь, тропическая, работать народ не шибко любит, и Рауль придумал свой способ производственную дисциплину укреплять. Разъезжает повсюду со своими головорезами, посматривает, и если кто из граждан на месте своем рабочем не работает, а, скажем, в тенечке прохлаждается и сервезу бухает, он без лишних разговоров достает маузер — и пол-обоймы в брюхо. Меня, надо полагать, только форма иностранная от Раулевой пули спасла… Даже на борт, сука, подняться не позволил, а прямым ходом в аэропорт, на самолет и в Москву.
Без вещей, без денег, без документов. Долго я потом по одному штурманскому аусвайсу жил, пока наш «Устойчивый» в Клайпеде не пришвартовался. И больше мне в море ходу не было… Я тебе, амиго, так скажу — если когда случится в загранку попасть, ты там на баб реагировать воздержись. Если уж совсем невмоготу станет — рукоблудием займись. Оно спокойнее и безопасней…
Заслушавшись рассказа Назарова, Нил даже не заметил, как они приблизились к высокому забору, над которым кудрявились густые кроны яблонь.
— Пришли, — сказал Максим у самой калитки. Нил взялся за деревянную ручку, чуть приоткрыл — и тут же захлопнул, привалившись спиной к доскам. Поверх калитки мгновенно показалась громадная волчья морда с оскаленными зубами.
— Гав! — оглушительно сказала морда. Назаров бесстрашно вытянул руку и ухватил волчару за холку.
— Здорово, Джим… Эй, амиго, сдай куда-нибудь, а то фарватер перекрыл.
Собака… — пролепетал Нил.
— Да это ж Джим. Он с тобой поздороваться вышел. Не обижай маленького.
Нил отпятился от калитки, пропуская Назарова вперед.
— Ничего себе маленький! — изумленно выдохнул он.
Джим, размерами не уступающий годовалому теленку, моментально закинул передние лапы на плечи Нилу и принялся нализывать ему лицо. Нил закрыл глаза и невольно вспомнил собаку Баскервилей.
— Джим, фу, это что такое?! — услышал Нил женский голос, чуть надтреснутый, но звучный, великолепно поставленный, с привычными ему оперными модуляциями.
Пес моментально отпустил Нила и потрусил по увитой виноградом дорожке, интенсивно виляя поросячьим хвостиком. Навстречу ему шла невысокая сухонькая дама в ярком брючном костюме и широкой соломенной шляпе.
— Мария Александровна, я вам постояльца привел. На насест, — сказал Назаров. — Рекомендую, Нил Баренцев.
— Вашей рекомендации, Максим, я доверяю безусловно, — сказала Мария Александровна и протянула Нилу узкую ладошку. — Басаргина.
Нил наклонил голову и приложился к ладошке губами, почувствовав, что здесь этот жест будет уместен и воспринят должным образом.
— Сразу видно воспитанного юношу, — удовлетворенно заметила Мария Александровна. — Пойдемте, господа, пить чай… Скажите, Нил, а не в родстве ли вы с той Баренцевой, которая в Мариинском поет. Я ее зимой слушала — многообещающая барышня.
— Это моя мама, — сказал Нил, пряча улыбку — впервые при нем Ольгу Владимировну назвали «барышней».
— Надо же, такой взрослый сын… Впрочем, для меня все вы — молодежь…
Прошу сюда.
Они уселись на старый широкий диван, накрытый бугристым стеганым одеялом.
Нил почувствовал под собой что-то жесткое и чуть сдвинулся. Жесткое тут же выскользнуло из-под него, а за краем одеяла образовалась маленькая всклокоченная голова.
— Что вы тут себе позволяете? — осведомилась голова, обводя присутствующих гневным взглядом узких монгольских глазок.
Мария Александровна всплеснула руками.
— Ой, Володя, вы такой миниатюрный, вас так легко не заметить!
— Что еще не дает право всякому хамью садиться мне на голову! — проворчал Володя и вновь скрылся под одеялом.
— Нил, вы, пожалуйста, не обижайтесь на Володю, он по утрам всегда такой, — сказала Мария Александровна, разливая душистый, приправленный вишневым листом чай. — А вообще тихий, интеллигентный человек, прекрасный поэт…
— Я гений, а вы все — говны! — донеслось из-под одеяла.
— А я еще его нахваливаю, — сокрушенно вздохнула Мария Александровна. — Володя, в культурном обществе не говорят «говны», а исключительно «говно» или «говнюки»…
Это был удивительный дом. Попадая сюда, каждый словно становился светлее, одухотвореннее, талантливее. Стихи и песни, звучавшие на веранде, были гениальны, даже когда были посредственны, а разговоры, не смолкавшие с раннего утра до поздней ночи, отличались утонченностью, остроумием и глубиной. Этот дом притягивал всех, но не всех принимал, и многие, в том числе и обладатели громких имен, уходили оттуда вежливо, но жестоко осмеянными и изрядно поклеванными.
Однако любимчикам тоже доставалось. Случалось краснеть и Нилу, угодив под острый язычок хозяйки.
По вечерам переходили в гостиную, где стоял старенький, но идеально настроенный рояль. Пела преимущественно сама Мария Александровна Басаргина, а аккомпанировала тихая, застенчивая Ирочка Оболенская. Впервые в жизни Нил с искренним удовольствием слушал оперные арии и классические романсы, отдавал должное мастерству обеих и без устали вглядывался в черты юной пианистки.
У Ирочки были нежные, чуткие руки, глаза, как два черных бездонных омута и миленький шрам от неискусно прооперированной заячьей губы. Не повезло бедняжке и с ногой, поврежденной в детстве в результате падения с фуникулера. Нога срослась не правильно, и с тех пор Ирочка могла ходить, только опираясь на палку.
Играла она безукоризненно, но довольно быстро уставала, и тогда за рояль садилась сама Мария Александровна, а то и Нил или кто-нибудь еще из присутствующих, поскольку недостатка в музыкальных личностях здесь не наблюдалось. То играл ансамбль средневековой музыки, участники которого своими руками собрали старинные инструменты, то легендарный Алексей Козлов — «Козел на саксе» — представлял слушателям историю джаза в фортепьянных картинках. И только красавица Лера, несмотря на все уговоры, к инструменту не подходила.
— Ах, у меня заиграны руки! — восклицала она. — Врачи строго-настрого запретили мне даже дотрагиваться до клавиш!
Свои таланты демонстрировали и те, кто музыкальностью не отличался. Максим Назаров блистал в разговорном жанре, якутский самородок Володя Семенов читал свои стихи, Робеспьер Израилевич — поэтов Серебряного века и рассказы Зощенко.
Первое, по мнению Нила, получалось у Оболенского ниже среднего, второе — очень неплохо. Особенно ему удавалась фраза: «Человек — животное довольно странное».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
