Первое, по мнению Нила, получалось у Оболенского ниже среднего, второе — очень неплохо. Особенно ему удавалась фраза: «Человек — животное довольно странное».
Нил примерял эту формулировку на себя и находил совершенно справедливой, ибо собственное его поведение давало немало поводов для удивления. Он завел нешуточный роман с Ирочкой Оболенской.
Из-за шрама, из-за своей хромоты она считала себя дурнушкой, особенно на фоне старшей сестры, и выросла нелюдимой, погруженной в себя. Первые знаки внимания она восприняла настороженно, недоверчиво, чуть не сорвавшись в не свойственную ей грубость. Но Нил был нежен, деликатен и в то же время настойчив, и вскоре она распахнула ему свою душу.
В ее обществе он вытворял все то, что сам же искренне считал смехотворным в отношениях между мужчиной и женщиной, — смущался, дарил цветы, декламировал лирические стихи, какие только мог вспомнить, опускался на колено. Деликатно уводил ее, издалека заприметив компанию чань-буддистов, приросшую десятком адептов и сделавшуюся неотличимой от своры пьяных оборванцев. Из-за своей хромоты она не могла отправиться со всеми в Сердоликовую бухту — он нанял катер и прокатил ее туда и обратно. Не могла дойти до Старого Крыма — он брал такси, подвозил ее до самого дома-музея Александра Грина, бродил с ней из комнатки в комнатку, разговаривая про Ассоль, про алые паруса, про вольный город Зурбаган.
Гуляя с ним, Ирочка завороженно молчала, улыбалась, доверчиво заглядывала в глаза. А Нил бережно поддерживал ее под руку и каждую секунду ощущал, что принимает на себя обязательства неизмеримо большие, чем когда забирался в постель к очередной из питерских наложниц, чьими номерами была испещрена его записная книжка.
Он был готов принять на себя самые жесткие обязательства, ему не терпелось их частоколом отгородить себя от самой возможности думать о Линде. Он отдавал себе отчет, что вряд ли будет счастлив с Ирочкой, — но не счастья искал тогда, а избавления, и понимал, что надо спешить. Неизвестно, надолго ли еще достанет нынешней решимости.
На восьмой день его пребывания в доме Марии Александровны после бурной отвальной отъехал в Ленинград Максим Назаров, и Нил перебрался наконец с узкого и жесткого насеста в «скворечник» — чердачную комнатушку, где помимо него обитали два Володи — маленький якут и здоровенный украинец из Запорожья, тоже поэт. Оба гения оказались к тому же истинными виртуозами храпа-с присвистом, с подстанываниями, со скрежетом зубовным, с головокружительными синкопами, кодами, додекафоническими и атональными эффектами. Определенно, старик Шенберг от зависти ворочался в гробу; возможно, не спалось и маэстро Шнитке — но уж Нилу точно! Помаявшись с часок, он не выдержал, плюнул и, подсвечивая себе фонариком, тихо спустился в сад.
Трещали цикады, им вторили дебелые южные лягухи, наверху, на черном бархатном небесном ложе, бриллиантиками искрились звезды. Нил сидел в шезлонге, медленно и глубоко дыша, грудь наливалась меланхолическим, но приятным томлением. Надо непременно, завтра же, объясниться с Ирочкой, поговорить с Робеспьером Израилевичем…
— Участь моя решена… — прошептал он начало известной пушкинской фразы, и глаза его закрылись сами собой…
По бокам, насколько хватало взгляда, тянулись красно-голубые гобелены, внизу выписывал сложные вензеля узор блистающего наборного паркета, над головой белели нежнейшие облака расписного плафона. Мимо него, извиваясь, словно ленточки на ветру, пролетали разреженные, плоские человеческие подобия в париках, камзолах с золотым галуном, красных туфлях с квадратными носами. Из высоченного тусклого зеркала в золоченой раме выпорхнула черная фигурка и, материализуясь, застыла перед ним тоненькой девушкой в черной бархатной амазонке, отороченной зеленоватым мехом. Лицо ее было одновременно лицом беглой жены, Тани Захаржевской и старшей доченьки князя Робеспьера.
— Tсc, — прошептала девушка, прикладывая к губам тонкий пальчик. — Здесь повсюду глаза и уши… Жди меня здесь!
И втолкнула его в неизвестно откуда появившуюся дверь.
Нил огляделся. Он был в пустом помещении без окон, все грани которого были покрыты ровными, чуть зеркальными металлическими пластинами, совершенно одинаковыми, только по одной из них наискосок шла кривая надпись, сделанная губной помадой: «Я ЛЮБЛЮ ЛУЯ!»
Идеальную кубичность помещения нарушало возвышение, вроде помоста, вдоль дальней стены. Нил сделал шаг, другой, остановился озадаченно и прошептал:
— Куда это я попал?
— Угадай с трех раз, — ответил кто-то знакомый, но очень в этой обстановке нежеланный.
— Не стану я угадывать! — Нил топнул ногой.
— Ну ладно, скажу. Ты, сладкий мой, оказался в приватном королевском нужнике города-героя Версаля. Вот послушай, какое чудное хокку я сложил в честь этого заведения. Называется «Утренние размышления наставника о слиянии Инь и Янь».
Опять сижу, как янь последний.
В очке соседнем — инь.
В параше мы сольемся…
Нил прищурился и на самом краешке возвышения разглядел глумливую и синюю рожу Игоря Бергмана. Бергман подмигнул и явился в полный рост — в тельняшке, широченных галифе, похожий на Попандопуло из фильма «Свадьба в Малиновке».
— Что ты делаешь в моем сне? — спросил Нил, потирая глаза.
— А что ты делаешь в моей белой горячке?! — надрывно прохрипел Бергман, рванул тельняшку на груди, но тут же притих и, тупо качая налысо обритой головой, монотонно залепетал:
— У тебя не сон, а глюк. У тебя не сон, а глюк…
Если видишь в стенке люк… У тебя не сон, а глюк…
— Заткнись и чеши отсюда! — приказал Нил. — Шляешься тут с перепоя!
— У меня перепой, а у тебя недотрах! — отпечатал Бергман и с эротическим стоном растворился. Что-то мягкое, сладко пахнущее коснулось щеки.
— Моя королева, наконец-то! — блаженно выдохнул Нил и дотронулся до нежной прохладной руки, лежащей на его плече…
— Tec, — прошептала Лера, прикладывая к губам тонкий пальчик. — Тихонечко выходи за калитку и жди меня там.
Ждать пришлось недолго. Она выскользнула из сада, кутаясь в кружевную шаль, взяла его за руку и повлекла за собой к раскинувшемуся за дорогой широкому лугу.
Посередине луга она плавно, словно простыню, спустила шаль и притянула к себе остолбеневшего Нила.
— Лерочка, что?..
— Тсс, — вновь прошептала она. — Ничего не говори. Не надо слов, глупенький.
Вместе с ней он опустился на расстеленную шаль…
— Тебе хорошо было?
Он не ответил. Лежал, заложив руки за голову, созерцая звездный купол.
— Так хорошо?
— Мне сейчас хорошо… Посткоитальная релаксация…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
