— Но… Я тоже хотел бы завтра, только успею ли все организовать…
— Давай на послезавтра, без лишней спешки. С организацией мы поможем…
Кстати, к вечеру жди гостей. Я дал телеграмму ее родителям.
Нил поморщился, но тут же понимающе кивнул. Так надо.
— Что показала экспертиза? — жестко спросил он. — Что вообще произошло?
Почти неделя прошла, а я ничегошеньки не знаю…
Асуров вздохнул.
— Это долгая, запутанная история. И в ней много такого… Ну, о чем посторонним знать не следует…
— Так я уже посторонний?! Спасибо!
— Не кипятись. Клянусь, что в самом скором времени ты будешь знать все, во всех подробностях. Но сейчас… Пойми меня правильно: прощание с очень дорогим человеком, похороны, поминки — тебе и так предстоит выдержать серьезный стресс.
Так что для твоего же блага лучше немного повременить, мы не имеем права идти на риск… Пока скажу тебе одно — смерть была легкой, легчайшей из всех возможных, даже приятной, если такое слово здесь уместно. Блаженное беспамятство и неощутимый конец…
Нил прикрыл глаза. В мозгу отчетливо прозвучали давние слова Линды:
«Глотнет старичок — и отчалит под ласковым кайфом, тихий и счастливый…»
— Наркотик с ядом, — произнес Нил вслух и по мгновенно ощетинившемуся взгляду следователя понял, что попал в точку.
— Откуда тебе известно?
— Логика. Перебрал в уме все варианты и остановился на единственном, не противоречащем твоим словам.
— Ах вот как… Да, ты прав. Растворенная в виски смесь сильнодействующего опиата с… даже не с ядом в традиционном смысле, а с веществом, которое разрушает сосудистую ткань и при этом полностью усваивается организмом. Отсюда такая долгая экспертиза… — Асуров смолк, плеснул в оба стакана пахучей вишневой водки. — Земля ей пухом!
Нил взял стакан, выпил, не разбирая вкуса, и что-то пробормотал.
— Ты что-то сказал?
— Жаль, что это не то самое виски.
— Не надо. На тот свет всегда успеем. Ты лучше расскажи, что было дальше, после твоего возвращения…
Хлебом, пролежавшим в хлебнице с самого его отъезда, можно было забивать гвозди. Из еды нашлась только пачка грузинского чая, расфасованного на фабрике города Самтредиа. Засыпая чай в предварительно обданный кипятком заварной чайник, Нил подумал, что, наверное, фабрика заключила, как это нынче модно, договор о трудовом содружестве с ближайшим мебельным комбинатом. В результате мебельщики перешли на безотходное производство, а чайники (в нескольких смыслах этого слова! — тут же присовокупил он) утроили выпуск продукции.
Нил залил кипятку в сахарницу, помешал немного, чтобы растворились сахарные окаменелости на дне, перелил потемневшую воду в чашку, добавил чаю, отдающего веником и свежей стружкой, хлебнул, поставил на место и со вздохом открыл балконную дверь. Придется все-таки пообщаться с Яблонскими, хотя сама мысль об этом вызывала дрожь отвращения: слишком уж взбаламутило душу вчерашнее расставание с Линдой, судя по всему — окончательное. Предстояло начинать жизнь заново, и подготовиться к этому хотелось в спокойном, уединенном размышлении.
Нил вышел на балкон и распахнул дверь на соседскую кухню. Там было темно и нехарактерно тихо. Из коридора не доносилось ни звука. Спать легли, что ли? Так ведь еще рано. В гости пошли? Ну, не всем же скопом. Наверное, кто-то пошел в гости, кто-то спит, кто-то еще что-то… Такой вариант Нила не устраивал, он ведь пришел одолжить какой-нибудь еды, а без ведома хозяев шарить по кастрюлям и холодильникам он был как-то не приучен…
— Да ладно, что я ей, торговать, что ли, пойду? Надо жрать, пока не испортилась, — донесся вдруг из коридора знакомый Гошин басок.
Нил вздохнул с облегчением и смело шагнул на кухню. Ноги его, обутые в войлочные тапочки, заскользили по мокрому кафельному полу. Он дико взмахнул руками в поисках равновесия, на мгновение обрел его, но нога не удержалась, отъехала вбок, и Нил рухнул, приложившись обо что-то лбом…
Очнулся он, спиной почувствовав, что лежит на знакомом продавленном диване в большой комнате Яблонских — одновременно гостиной, столовой и спальне Оскара и Оксаны. Только после этого открыл глаза, и первое, что увидел, — молодое женское лицо, озабоченно склоненное над ним. Лицо совершенно незнакомое, но вполне симпатичное — прямой носик, пухлые щеки, большие серые глаза, темная челка. Нил ободряюще улыбнулся и подмигнул.
— Ну вот, — хрипловато произнесла женщина, — нормальная кобелиная реакция.
А ты говоришь — сотрясение, сотрясение… А ну-ка, — обратилась она к Нилу, — следи глазами за моим пальцем. Куда он — туда и ты.
Она принялась водить пальцем в разные стороны, и Нил послушно вел за ним взгляд.
— Зрение не нарушено, зрачки… Ой!
— Это не от сотрясения, это от рождения, — быстрым шепотом сказал Нил и поднес палец к губам.
Она ответила быстрым кивком и спросила прежним деловым тоном:
— Голова болит?
— Вот тут. — Нил виновато дотронулся до полотенца, прикрывавшего лоб.
— Только тут? — Он кивнул. — Легко отделался. Фингал, конечно, будет, но рассосется быстро.
— Сколько я вот так лежу?
— Минуты две. Можешь уже подниматься.
— Хопа, может, все-таки врача?.. — услышал он Гошин голос.
— Да все с ним нормально, это я как бывшая медсестра говорю.
Нил поднял голову, огляделся и тут же усомнился в том, что он действительно у Яблонских. Комната была вроде и та, но намного больше и пустее. Исчезла громадная румынская стенка с откидными кроватями, которой так гордился Оскар, приплативший за нее всего двести рублей сверх госцены. Исчез пузатый комод с мраморной крышкой. Исчезли два кресла с львиными мордами на подлокотниках. От медной люстры остались крюк и торчащие провода. В простенке между окнами вместо весеннего пейзажа в золоченой рамке — светлый прямоугольник обоев. Из всей обстановки сохранились диван, на котором он лежал, треснутое бра, большой холодильник у дверей, стол, прикрытый газетой, и два венских стула, на одном из которых сидит Гоша в красном махровом халате, распахнутом на волосатом пузе, а на другом — незнакомый парень точно в таком же халате.
— Гоша! — позвал он.
— О-о, кого я слышу! — радостно пробасил Гоша. — Ну, брат, задал ты шороху!
— Что со мной было-то?
— Пол не просох, вот ты и опнулся. Мы, видишь ли, пол помыли.
— Мы пахали! — фыркнула бывшая медсестра, отошедшая к окошку покурить.
— Ну, в общем, я Хопу попросил полы помыть.
— Зачем?
— Примета такая. Считается, что, когда кто-нибудь из семьи уезжает, нельзя трогать пол, пока он в дороге. Иначе домой не вернется. А я наоборот — именно чтобы, не дай Бог, не вернулись. Никогда.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
