иметь его непременно в каждой книжке), назвав его «Документы эпохи» (или что-нибудь в этом роде). Помещая этот материал в первый раз, мы могли бы предпослать ему небольшое предисловие от редакции, в к<ото>ром указать, что мы видим в нем ценную информацию и в качестве таковой его и помещаем, что в этих документах могут быть политические суждения, с к<ото>рыми мы не согласны, но что мы берем на себя ответственность только за подлинность материала.
Я должен сказать, что эта идея мне очень улыбается. Вернувшись сюда, я получил взволнованное письмо от Мельгунова, к<ото>рое Вам посылаю с просьбой вернуть.
Письмо его заключает указание на возможность изменений в статье по тактическим соображениям – путем применения «редакторского карандаша». Это письмо еще больше заставило меня усомниться в правильности нашего первоначального решения. Если нам надо считаться с настроениями тех, кто может быть смущен помещением статьи, то в такой же мере надо считаться с настроением тех, кто может быть смущен ее непомещением. Реакция Мельгунова, Хераскова и их группы для нас не безразлична – особенно после того, как они выступили сейчас в Париже печатно[11] – и в духе, нам гораздо более близком, чем что-либо другое, там сейчас появляющееся. Здесь такое же настроение по этому вопросу у всей группы наших сотрудников, связанных с «Соц.<иалистическим> вестником» и, конечно, у Федотова, Вишняка, Зензинова, т.<о> е.<сть>, в сущности, у большинства наших сотрудников, в том числе самых активных.
Вот почему я и думаю, что правильнее было бы статью поместить – предпочтительно в ближайшем же номере, но подвергнув ее предварительно редакционной обработке, т.<о> е.<сть>, во-первых, сократив (она очень растянута), а во-вторых, кое-что сделав менее «одиозным» путем перефразировки и опущения некоторых слов. Работу эту я охотно взял бы на себя, если получу Ваше принципиальное согласие.
Вот, кажется, и все дела.
Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
Искренно Ваш, М. Карпович
Автограф. Подлинник. Бланк. Первые шесть страниц письма: BAR. Aldanov. March–Apr. 1946. Последняя страница письма (начиная с «печатно – и в духе…»): ДМЦ КП–847/131.
№ 246. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
13 марта 1946
Дорогой Михаил Михайлович,
Позавчера я в типографии подписал к печати всю книгу. Прочел я в ней всё, кроме статьи Грегуара: ее два раза читал он с Бургиной, и времени больше не было. В типографии позавчера я только просмотрел все поправки в художественном отделе и оглавление. Вера Александровна <Александрова>, тоже приехавшая туда на несколько часов, любезно просмотрела всю публицистику, в том числе и статью Грегуара. Должен с сожалением сказать, что при просмотре в типографии не все сделанные [мною] исправления оказались вставленными, были ошибки и пропущенные строки. Конечно, я всё опять выправил и вставил, но у меня и теперь нет уверенности, что ошибки будут выправлены или что при их выправлении не будет сделано новых.
Ваша рецензия о книге Маклакова очень хороша. Она помещена [в начале библиографии] после статьи Грегуара. Оказалось с ней именно 312 страниц. Вчера я получил Ваше заказное письмо и тотчас поговорил с Марьей Самойловной. Мы (она и я) вполне сочувствуем Вашей мысли об увеличении книг: не скрою, при новом чтении всей 12 книги она меня огорчила, – уменьшение размера очень сказалось на ценности журнала. Но у нас вообще все 4 года нет никакой финансовой «базы»: мы ведь существуем от книги к книге, и так же мало можно поручиться, что будут выходить годами книги в 304 страницы, как можно принять обязательство относительно регулярного выхода книг в 320 или 336 страниц. Мы можем поручиться лишь в том, что если журнал рано или поздно прекратится, то мы вернем подписчикам деньги. Остальное зависит от тиража и от того, будут ли «спонсоры» вносить и далее свои взносы, окажутся ли новые спонсоры. Марья Самойловна, как всегда, говорит, что мы будем существовать «вечно». Я далеко не так в этом уверен. Как бы то ни было, не заглядывая далеко в будущее, думаю, что для 13-ой книги надо принять Ваше предложение: 320 или 336 страниц. Я даже пожалел, что под оглавлением поместил повторное сообщение: вместо прежних трех книг в год по 400 страниц журнал будет выходить четырьмя книгами по 304 страницы. Но это было сказано в тысяче разосланных циркуляров, и без этого выпустить уменьшенную книгу нельзя, так как, кроме получивших циркуляры подписчиков, у нас есть простые покупатели. Что ж, если они в июне получат не 304 страницы, а 320 или 336, то это будет для них приятный сюрприз.
Теперь вопрос о Б. Иванове и пр. Не скрою, меня изумило письмо Сергея Петровича <Мельгунова> (при сем его возвращаю) и прилагаю копию моего письма к нему[1] от 20 декабря[2]. Почему изумило? 1) Сергей Петрович был 27 февраля как громом поражен сообщением о статье Николаевского!!! Вы увидите, что за два месяца до того он получил (тогда же подтвердил мне, что получил) мое письмо об Иванове, в котором я ясно сказал ему, что против помещения статьи Иванова. 2) Я совершенно ясно изложил единственную причину, по которой я против помещения ее, – указал даже страницу в ней. Почему же С.<ергей> П.<етрович> спрашивает, в чем дело, «какая фраза» и т. д.? 3) Почему С.<ергей> П.<етрович> Вам пишет, что я нашел статью Иванова интересной и хорошо написанной (это правда), и не добавляет ни слова из всего остального в моем письме?! Ведь Вы имели бы право сделать вывод, что я ему пишу не то, что говорю Вам! Именно поэтому я прилагаю при сем копию моего письма к Мельгунову. 4) С.<ергей> П.<етрович> совершенно запутывает существо моего расхождения с ним. То, что в России были пораженческие настроения, – более чем вероятно. Но я отроду не предлагал скрывать их, и я просто не понимаю его слов: «как историк, я не мог себе представить, что надо скрывать факты». Дело идет никак не о фактах, а о том, можно ли печатать статьи людей, выражавших во время этой войны эти пораженческие настроения и проявлявших «положительное отношение к немцам». Нисколько ни в какой мере не сравниваю Иванова с ген.<ералом> Власовым, но с точно таким же правом С.<ергей> П.<етрович> мог бы обвинить меня в скрывании власовщины, если бы я высказался против помещения статей власовцев! К сожалению, тут спор, однако, у меня с ним отнюдь не о словах. Сергей Петрович ясно и невозмутимо пишет: «У меня сейчас имеется докладная записка немцам одного московского историка… Очень хороший, благородный и демократический человек». Здесь я должен был бы поставить три строчки восклицательных знаков. Очевидно, С.<ергей> П.<етрович> считает, что можно во время войны подавать доклады немцам (т.<о> е.<сть> гестапо) и оставаться после этого благороднейшим незапятнанным демократом. Если так, то я должен повторить, что мне его «принципиальность» в ненависти к большевикам становится малопонятной. В этом отношении он мог бы многому поучиться у ген.<ерала> Деникина, «бегство» которого, по-видимому, так раздражает Сергея Петровича.
Думаю, что Вы в этом со мной согласны? Если С.<ергей> П.<етрович>, снабжающий нас материалом, намерен прислать нам творчество благородного демократического историка, то не сомневаюсь, что Вы к возможности печатания такого материала отнесетесь так же отрицательно, как я. Не говорю этого о статье Иванова. Все-таки он говорит не о себе, а о «людях из нашей среды». Лично я по-прежнему против помещения его статьи. Но так как и сам С.<ергей> П.<етрович> предлагает выпустить одиозные пассажи и так как Вы хотите указать, что печатаете это лишь как информацию, то я особенно не возражаю. Риск заключается в том, что в Париже, например в журнале Сергея Петровича, этот Иванов может высказаться яснее и подробнее о «людях из нашей среды». Тогда мы окажемся в не очень приятном
