натужно, преодолевая старческую немощь. В груди у Ксюши захолонуло от страха. Она кинулась в трехстен, к лежанке отца.
Тело деда Антипа было еще теплым, но уже неживым.
…Лесной песчаный шлях, по которому ехала Ксюша в Сосновку, тянулся вдоль одинокой ветки железной дороги, ведущей от Гомеля через Бахмач, Сумы – к Харькову. Эта южная ветка в войну считалась самой «горячей», на нее был нацелен партизанский отряд Маковского, здесь Савелий со своей группой подрывников пускал вражьи поезда под откос. По этой ветке ездил дед Антип последний раз в город и вернулся, чтобы в ту же ночь умереть под крышей родного дома. Кажется, никаких причин к тому не было: ни болезни, ни новых потрясений. Сам дед Антип боялся умереть весной и часто повторял, что если переживет ее, выкарабкается из болезни, то протянет еще долго. К тому все и клонилось. А вот умер в такую пору, когда по старости не умирают. Да и сама смерть его была для Ксюши обидной. В последние свои часы он был при полном сознании, но почему-то равнодушным и безразличным к ней, ко всему окружающему и происходящему. Остался один, отослал ее от себя, успокоил, хотя знал, что не дотянет до утра. Не попрощался… Умер, как обманул. Почему так? «Не спектакля…» – сказал он. Ксюша чувствовала, что дед Антип узнал под конец что-то такое, чего не знает и не понимает она. Или же молодому не дано этого понять?
Сосновый бор кончился, а с ним и песок на шляху. Машина пошла шибче, оставляя за собой кудлатый хвост пыли, застилающий все, что позади. Высокая железнодорожная насыпь с каждой сотней метров становилась все ниже, пока у переезда не сошла на нет. Тут Артемка и растормошил Ксюшу:
– Мама, глянь, труба! Большая…
В версте за переездом, отливая на солнце красным кирпичом, вздымалась круглая заводская труба.
2
Встречала Ксюшу ее двоюродная сестра Наталья – единственный близкий человек на заводе. Она стояла у крыльца приземистого кирпичного дома и размахивала руками, указывая шоферу, куда подъезжать. Раскрасневшаяся, радостная, Наталья топталась на одном месте, как наседка, подзывающая своих цыплят.
Не успела Ксюша слезть с машины, как сестра уже обняла ее, расцеловала и по бабьему обыкновению всплакнула, будто не виделись они по меньшей мере десяток лет.
– Наконец-то, глаза проглядела… С приездом, Ксюшенька! Не отпускал Яков, да? Ну, вестимо… Слазь, Артемка, слазь, пошли в новую хату, – перескакивала она с одного на другое и тянула Ксюшу в дом, поправляя на ходу косынку, старательно заталкивая под нее начисто седые пряди волос – нестираемый след немецкой расправы в Метелице.
Они вошли в дом, огляделись. Новое жилье, конечно, ни в какое сравнение не шло с Ксюшиной хатой в деревне, но все же мириться можно было. По нынешнему послевоенному времени совсем неплохо. Как и в деревенских хатах, с крыльца – вход в сенцы, оттуда – в прихожую-кухню с добротной русской печкой, из кухни белая двухстворчатая дверь вела в небольшую квадратную комнатку с единственным окном во двор. Тыльная сторона, обращенная к подступающему вплотную высокому сосновому лесу, – сплошь глухая, и дом выглядел как-то однобоко, повернувшись «лицом» ко двору. Дом был трехквартирный, узкий и длинный. По соседству, за стенкой, жила Наталья с Левенковым, третью квартиру занимало семейство заводского мастера.
– Ну как? – спросила Наталья.
– А что мне одной надо. В самый раз, пока Артемка подрастет.
– Тю-ю, Ксюшенька… Никак, в вековухи записалась? Мне бы твои годы да красоту! – Наталья лукаво подмигнула и заулыбалась весело и задорно.
– Перестань, не смей об этом! – нахмурилась Ксюша.
– Так уж и не смей…
– Дурости, Наталья. Прекрати. – Она еще раз окинула взглядом комнату, разгладила ладонью лоб и вдруг спросила: – А вы как с Сергеем Николаевичем, не записались?
Наталья присмирела на минутку, потом снова заулыбалась и с показной, как почудилось Ксюше, беззаботностью ответила:
– А к чему? Моя фамилия Левакова, его – Левенков, какая надобность буквы исправлять!
– Веселая ты… Дай-то бог.
– Ничего, Ксюша, ничего. Все хорошо… пока, – сказала она уже серьезно. – Пошли разгружаться, а то Николу задерживаем.
Шофер – еще совсем молодой хлопец – не дожидаясь женщин, разгружал машину, ему помогал Артемка, серьезный и сосредоточенный, как взаправдашний хозяин.
– Где вы там запропастились! – сказал он ворчливо. – Мы тут с дядькой Николой одни должны, али как?
Наталья толкнула локтем Ксюшу, всплеснула руками и расхохоталась.
– Ну чистый дед Антип! Скажи ты… Сичас, Артемка, сичас, мы мигом. Бабы – чего с нас взять?
Они все вместе занялись разгрузкой пожитков. Между делом Ксюша поглядывала вокруг, примечая новое место, где ей предстояло жить. Никого из любопытных не было, видно, все находились на работе, только двое хлопцев, Артемкиных годков, худых, загорелых до черноты, стояли шагах в пятнадцати от машины и в упор разглядывали приезжих. Артемка относил в дом что полегче, настороженно косился на них и сурово хмурился. Ксюша заметила это и тяжело вздохнула. Ведь и ему, Артемке, жить теперь среди чужих людей, обзаводиться новыми друзьями, привыкать к незнакомым местам.
«Ничего, у детей это легко, – подумала она. – У детей-то да, а вот у взрослых…» И только сейчас у нее впервые шевельнулась мысль: а не поторопилась ли с решением уехать из Метелицы?
Наталья помогла перетащить в дом все пожитки и заторопилась к себе, наказав Ксюше приходить обедать.
– Не задерживайся, потом разберешься, расставишься, – сказала она. – Зараз и Николаевич явится. С утра в переездах, проголодались небось. Артемка, есть хочешь?
– Да не то чтобы…
– Во-во. Ну, пошла я.
С шести утра Ксюша суетилась с отъездом, и с той поры во рту крошки не было. Проголодалась и устала изрядно. Она присела возле печки на табуретку и безвольно свесила между колен горящие от веревок и узлов руки. Артемка копошился в комнате, расставляя на этажерке свои учебники и отцовские старые книги. До всего остального ему и дела не было.
«И славу богу», – подумала она, окинула взглядом в беспорядке сваленные вещи вокруг себя, голые в желтых потечных пятнах стены, засиженное мухами, пыльное окно и почувствовала на своих щеках невольные слезы.
Она ни в чем не раскаивалась, ни о чем не сожалела – все правильно, так и должно быть. Просто ей стало щемяще тоскливо и немного боязно. Только сейчас она совершенно ясно поняла, ощутила всем своим существом, что какая-то часть ее жизни безвозвратно осталась позади, начинается новая. Порывать со старой было жаль, новая привлекала, манила и пугала. Как на перепутье. Эта раздвоенность пробуждала растерянность
