и тревогу. Останься Ксюша в Метелице – прежняя ее жизнь катилась бы своим чередом, в мелких радостях и огорчениях, в хлопотах и суете, но все же – плавно и монотонно, как заведенные часы, без каких бы то ни было резких перепадов. Именно эта монотонность, заранее известное и определенное на будущее существование и тяготили ее.
Ксюша сидела напротив окна, и мощный сноп полуденного солнца падал ей на колени, на руки, нагоняя вялость. Сонмы крохотных пылинок плавали в воздухе, серебрясь и тускнея на свету. Пахло чем-то незнакомым, нежилым. Она заметила, что вся потная и растрепанная.
– Расселась, – произнесла вслух и поднялась, чтобы сбегать по воду. Надо было ополоснуться и привести себя в порядок. Наталья, видно, уже на стол собирает.
В Сосновке работал водопровод. Посередине двора, шагах в пятидесяти от крыльца, стояла чугунная колонка с кривым коротким носом и отполированной до зеркального блеска рукояткой. Туда и направилась Ксюша с двумя порожними ведрами.
Улиц и дворов в обычном понимании здесь не было. Весь поселок делил надвое пыльный изъезженный шлях, соединяющий Сосновку, Зябровку, Метелицу, Липовку и другие деревни с Гомелем. Одну часть поселка заводчане называли Большим двором, другую – Малым. Большой двор составляли четыре двухсекционных дощатых барака, кирпичная баня, школа и заводская контора; в двухстах метрах за ним проходила железная дорога, у которой одиноко ютилась крохотная станция. На Малом дворе стоял жилой дом, куда и поселили Ксюшу, рядом с ним – гараж, вдоль шляха вытянулась конюшня и складские помещения, напротив через двор – столярка со штабелями свежих досок и грудами бревен, а за ней, чуть поодаль, выстроились в ряд узкие и длинные стеллажные сараи и размещался главный корпус – гохмонская печь самого завода. И над всем этим величаво и неприступно возносилась к облакам курящаяся белым дымком кирпичная громада заводской трубы. Она виделась отовсюду и видела все и всех, она властно господствовала над поселком, над всей округой, и даже мачтовые сосны, шумящие за домом, казались в сравнении с ней коротышками.
* * *
Левенков чуть припозднился. Пришел, когда Наталья с Ксюшей и Артемкой уселись за стол.
– Без меня, значит, – заговорил он весело с порога, шагнул к столу и поздоровался с Ксюшей за руку. – С приездом, Ксения Антиповна. Извините, задержался, не помог с разгрузкой.
– Что вы, Сергей Николаевич, сами управились. Было бы чего…
Ксюша пожала интеллигентски узкую и худую, но довольно загрубевшую ладонь и отметила про себя, что здоровье Левенкова поправилось. Об этом говорил и легкий загар на лице, и вся ладно скроенная, не по-деревенски тонкая фигура. Это было заметно еще в начале лета, а теперь и вовсе не вызывало сомнений. Значит, от туберкулеза, заработанного в немецком лагере, и следа не осталось.
– Вы не стесняйтесь, если мужские руки потребуются, – забить там чего, наладить. Я и столяра пришлю полки-шкафчики смастерить.
– Да я еще не распаковывалась, – смутилась Ксюша при мысли, что мелкие хозяйские дела по дому станет делать посторонний человек. Это было ей в новинку и лишний раз напоминало о вдовстве. Что ж, видно, надо привыкать.
– Прикиньте, что нужно, – столярка здесь под боком. Ну, что же это я с вами о шкафчиках! – улыбнулся Левенков. – Одну минутку, руки ополосну. Наталья, надо бы по такому случаю…
– А как же! Припасено. Умывайся, Николаевич, борщ стынет.
Левенков вышел во двор, пофыркал под умывальником, приколоченным к балясине крыльца, и вернулся к столу. Наталья выставила приготовленную заранее бутылку вишневой настойки. Хозяйничала она степенно, с удовольствием. Было видно, что ей нравится принимать и потчевать гостей. Это и понятно. Ксюше ли не знать, сколько перенесла Наталья после смерти мужа, как истосковалась за годы одиночества без родных, без семьи – этого привычного извеку окружения людей, без которых для деревенского человека и жизнь немыслима. И вдруг неожиданное счастье, удивлявшее и по сей день всех метелицких: вызволенный Натальей из немецкого лагеря Левенков остался с ней. Культурный, образованный человек, москвич, инженер и забитая деревенская баба, уже не молодая, не красивая… Никто не верил, что у них наладится жизнь. Да и наладилась ли она по-настоящему? Ксюша еще ни разу не слышала, чтобы Наталья назвала его Сергеем, только – по отчеству.
– Сегодня, Ксения Антиповна, располагайтесь, а завтра с утра – в контору, принимать дела. Наш Прокофий едва ноги волочит, совсем сдал старик. Директор уже спрашивал о вас. Вы с ним еще не знакомы? Ну да, он тогда был в отъезде, – говорил Левенков, разливая по стаканам настойку. – Значит, за новоселье?
– Нет, Сергей Николаевич, новоселье мы вечером отметим, как и заведено, в новой хате. – Ксюша запнулась и рассмеялась смущенно. – В квартире, вернее. Непривычно: квартира…
– Ничего, привыкнете.
– Придется, – вздохнула она. – А начальник, он что? Наслышана я о нем.
– Челышев? Хм… – Левенков повел бровью, сощурился. – Сложный человек начальник наш. Мм-да, своеобразный. Я его, откровенно говоря, еще и не распознал до конца.
– Хозяин, – заметила Наталья с уважением.
– Верно, хозяин. Даже слишком. Ну, с приездом, Ксения Антиповна, за все хорошее, за работу новую!
– И за жизнь, Николаевич, – добавила Наталья.
– И за жизнь, – согласилась Ксюша, а про себя подумала: куда деваться, не от добра ведь эта новая жизнь. Ей бы старую, да при Савелии…
Они выпили и принялись за еду. Артемка уже приканчивал свою тарелку борща и поглядывал на взрослых, видно, не понимая, как это можно лясы точить, когда на столе такая вкуснятина?
Ксюша ждала разговора об отце, о Тимофее. Не то чтобы она хотела его, но знала, что без этого не обойтись. А раз так, то чего уж тянуть. Но Левенков говорил о ее новой работе, о заводских делах, людях, о начальнике Онисиме Ефимовиче Челышеве, прозванном заводчанами Каторжанином. Для этого были все основания: Челышев любил повторить лишний раз о своей каторге, которую заработал еще при царе за революционную деятельность. Левенков о начальнике плохо не отзывался, но чувствовалось, что между ними не все ладно: хорошего тоже не говорил, а на похвалы Натальи Челышеву отмалчивался. Ксюшу даже обидело невнимание к деду Антипу, к Тимофею, с которыми Левенков некоторое время вел дружбу. Но она поторопилась со своей обидой. Левенков их помнил, а не заводил поначалу этого разговора, как она после поняла, чтобы не омрачать хорошего настроения за столом. Какое уж веселье – говорить о покойнике и о заключенном!
Они пообедали и пересели на сработанный местным столяром диван. Артемка отправился в свою новую квартиру «поглядеть, что к чему», как он сообщил, – можно было говорить откровеннее.
