позволить такое, яростно осуждал всяческие проявления барства, презирал вновь зарождавшихся чинуш, не понимая, что ограничивать жену пеленками, кастрюлями-поварешками по существу то же, что и содержать домработницу.
К выпивкам Степанида пристрастилась в сорок третьем, после гибели своего любимца, девятнадцатилетнего Михаила. Старший сын Алексей погиб годом раньше. После этого семейная жизнь у Челышева пошла наперекос. Степанида резко изменилась, муж для нее перестал быть непререкаемым авторитетом, образцом честности и доброты, более того, она стала дерзкой и грубой с ним, с трудом скрывала свое презрение к его должности директора завода, к его заботам и делам, считая все это мелким, ничтожным, а его самого – напыщенным, играющим в значительность.
Челышев не мог не заметить ее перемену к себе и знал причину тому: она считала его виноватым в гибели сыновей, особенно Михаила. Правда, никогда прямо не говорила об этом, но разве есть тут надобность в словах! И так все понятно. В свое время он имел возможность не отпустить сыновей на фронт, выхлопотать для них бронь, о чем его слезно упрашивала Степанида. Но ее слезы и просьбы только злили Челышева, злили именно потому, что он любил сыновей и не смел пойти просить за них. Он бы не простил себе этого, а сыновья перестали бы его уважать.
В сорок первом, когда призывали Алексея, Степанида только намекала на возможность оставить его при себе, но никаких сцен не устраивала. Тогда она еще не осознавала до конца всей опасности и невзгод, уготованных сыну. И потом, дома оставался Михаил, это все же утешало.
В сорок втором погиб Алексей, пришла очередь уходить Михаилу. Вот тогда-то Челышев и узнал, что такое материнский страх за своего ребенка, страх слепой, не подвластный рассудку, не признающий никаких аргументов, способный толкнуть на любое унижение и бесчестье. Степанида упрашивала, требовала, приказывала достать Михаилу бронь, упрекала мужа в черствости, бездушии, обещала проклясть его, если отпустит на фронт второго сына. И вся беда Челышева была только в том, что он имел возможность оставить Михаила дома и не имел права сделать этого. Одно дело – сам Челышев, нужный именно в тылу, а не на фронте, и другое – Михаил, молодой здоровый парень.
Тогда ему было тяжело, гораздо тяжелее, чем жене. Степанида могла выплакаться, выкричаться, обвинить мужа, потому что не в ее власти было оставить Михаила дома; у Челышева же было все наоборот. Ему и сейчас тяжелее: он не может позволить себе через день, а то и каждый день, как делает это Степанида, забываться за стаканом водки.
Обычно они завтракали вместе, но сегодня Степанида хмурилась, нервничала, не могла глядеть на еду.
– У тебя что, не осталось? – поинтересовался он.
– Осталось.
– Так налей.
– И тебе? – спросила она.
– Я погожу, много дел с утра. С Левенковым разговор предстоит…
Склоняясь над тарелкой, Челышев поглядывал исподлобья на жену. Докатилась Степанида, ничего не скажешь: выпила рюмку – и трава не расти. Другой утехи нету. Он отметил еще – уже в который раз – как она постарела за последние годы. Сколько он помнит, она всегда выглядела моложе своих лет, гордился, когда знакомые моложавость жены ставили ему в заслугу, – знать, за хорошим мужем сохранилась. Но с тех пор, как стала выпивать, она резко изменилась и теперь выглядела на все свои сорок восемь.
– И что за разговор у тебя с Левенковым? – спросила Степанида, вставая за чайником и дожевывая на ходу поджаренную картофелину.
– Суется не в свои дела. Тихоня!
– Он – инженер…
– Вот и пусть занимается своими шестеренками, а управлять заводом – дело мое.
– Ну-ну, – усмехнулась Степанида и принялась разливать чай, себе – крутой, до черноты, Челышеву – послабее.
Он заметил ее пренебрежительную усмешку, стиснул зубы, но не посмел ничего сказать, только проворчал, указывая на ее чай:
– Сердце подорвешь.
– Слыхали, – отмахнулась она равнодушно, как от чего-то надоедливого, и добавила, возвращаясь к разговору о Левенкове: – Не любишь ты его, Ося.
– Не за что! – бросил он резко, уже не скрывая своего недовольства.
Злость у Челышева была не на Левенкова, а на Степаниду, ее пренебрежительность в разговоре с ним и на свое неумение совладать с женой, заставить ее уважать его, как было это раньше, до войны. Сотни людей слушаются каждого его слова, исполняют любое распоряжение – да что там распоряжение! – малейшее его желание считается для всех законом, а вот для собственной жены он стал всего-навсего «Ося» – не ласковое, как в молодости, «Ося», а насмешливое, оскорбительное.
– Мне работники нужны, а не кисейные барышни, которых можно любить или не любить, – продолжал он, отхлебнув чаю из стакана. Хотел еще сказать, чтобы она прекратила называть его Осей, но сдержался; сказать это означало выдать, что он замечает ее насмешки и мирится с ними, терпит их. Лучше всего было промолчать.
– Помнится, ты считал его хорошим специалистом.
– Специалист – еще не руководитель. Потому и говорю, чтобы занимался своими делами и не лез в мои.
– А-а, вон оно что, – улыбнулась Степанида. – На твои полномочия, значит, посягнул. Не желаешь властью делиться.
– Дело не во мне, – сказал Челышев и досадливо поморщился. – Дай ему волю, так он своим либерализмом мне весь завод развалит. Жалостливый больно, таких в узде надо держать.
– Скажи ты на милость! – Степанида удивленно вскинула брови. – А я до сих пор считала, что в узде надо держать слишком ретивых.
Челышев поперхнулся чаем и насупился. Степанида явно дерзила, напрашивалась на ссору, но он ссоры не хотел, зная, что верх останется за ней. Каким властным ни был Челышев, но жена, если надо, не уступит. Он это знал.
Однако Степанида, кажется, не была расположена к ссоре и поспешила загладить свою резкость, заговорив мирным тоном:
– Не знаю, чем тебе не угодил Левенков. Мне он нравится, порядочный человек, мягкий, воспитанный.
– То-то я вижу, ты на Малый двор зачастила. Медом там тебе намазано, – проворчал Челышев и поднялся из-за стола.
– А вот это уже мое дело! – повысила голос Степанида и встала вслед за ним, вызывающе уперев руки в бока.
Теперь уже Челышев посягнул на «полномочия» жены, и он это знал, просто не смог сдержаться. Между ними было установлено молчаливое согласие, что заводскими делами занимается Челышев, а жизнью поселка – Степанида. Только поди разберись, где что, попробуй отделить одно от другого, когда без завода поселок не мог существовать, как и завод без поселка. К ней шли со всеми своими неурядицами, просьбами и жалобами, зная наверняка, что у нее скорее найдут поддержку, чем у директора
