сырец во что бы то ни стало! Пока не выполним – никаких выходных и отгулов. Зимой отгуляем. Платить за выходные в полуторном размере. Волков, тебе как парторгу завтра же собрать всех коммунистов, разъяснить и поставить задачу, чтобы провели соответствующую работу во всех бригадах, на всех участках. Палагин, за снабжение отвечаешь головой. Если не окажется даже каких-то там рукавиц, пеняй на себя. Денег дам, можешь своих доставателей хоть в спирте купать, но чтобы все было. Сергей Николаевич, все ремонтные работы проводить только на ходу, в обеденные перерывы, в пересменки, чтобы ни минуты простоя. Считайте все это, та-аскать, боевым заданием. Спрашивать буду с каждого персонально. Все. Кому что не ясно, до кого, та-аскать, не дошло?
Сейчас даже его «та-аскать» не вызвало скрытых улыбок. Не до того было. Челышев знал, что поставленная им задача крайне сложна и надо работать на пределе сил, чтобы ее выполнить. Тут без вопросов, без обсуждений – одним приказом – не отделаешься. Вопросы – пусть: ответит, но возражений не потерпит никаких. Он все продумал заранее и отлично понимает, что такое задание вряд ли выполнимо. Но он его и намечал несколько завышенным, с запасом, как делал это всегда. Такой метод себя оправдывал: если всего и не осилишь, то необходимое, во всяком случае, будет сделано. И потом, в руках у директора всегда оставался козырь – «все-таки не вытянули», козырь, не позволяющий людям расхолаживаться.
Сказанное Челышевым, как он и ожидал, озадачило собравшихся. Закряхтели мастера, задвигался Левенков, бухгалтер Корташова уставилась недоуменно, дескать, из чего платить? Даже постоянный балагур и безотказный работник Андосов сощурился, заскреб подбородок.
Минуту-другую все молчали, осмысливая слова директора, наконец Волков выдавил из себя:
– Боюсь, не потянем.
– А ты не бойся, – сказал Челышев. – Делай, что тебе говорят, и все будет хорошо.
– Оно-то так. Да вот хватит ли силенок, люди не двужильные, Онисим Ефимович.
– Плохо, парторг, людей знаешь. Надо – они пятижильными станут. Такую войну выстояли, такую махину свалили! А он еще сомневается.
– Какой ценой? – спросил Левенков.
Челышев повернулся к инженеру, молча кольнул его взглядом и полез в карман за папиросами. Этого вопроса следовало ждать именно от Левенкова, для него главное – цена, затраты. Экий торгаш выискался. Не на базаре, понимаешь!
– Дорогой ценой. Невероятно дорогой! – сказал Челышев, сдерживаясь, чтобы не повысить голоса. – Скажи мне, Сергей Николаевич, на фронте, когда получали задание, приценивались? Вот ты сам как поступал?
– Не всегда приценивались. И жаль. Неоправданных жертв было много. Но то была война, был враг.
– И сейчас – война, и сейчас – фронт, только трудовой. И сейчас враги: разруха, голод. – Он повысил голос. – Пора бы это понять, товарищи! Трудовая дисциплина чуть ли не к военной приравнена – это вам о чем-нибудь говорит? Что, строго? Да. Чересчур? Может быть. А нужно ли? Нужно, жизненно необходимо! Волков, я твою, та-аскать, работу выполняю. Плохо шевелишься, парторг.
Волков был человеком покладистым, работником старательным и толковым, но как парторг Челышеву не нравился. Недоставало в нем напористости, инициативы. Избрали его полгода назад, в первые месяцы директор помогал ему, подсказывал во всем, но теперь, видя бесполезность своих усилий, не стеснялся указывать на промахи и недостатки прямо при людях. Пусть видят, что ошиблись при избрании, и извлекают соответственно урок.
– Я ведь на заводе человек новый, – заговорил снова Левенков. – Но кажется, что мы собираемся взять на себя явно завышенные обязательства. Это, знаете ли, на пределе человеческих возможностей.
Эк ты его, Левенков! Усек, ничего не скажешь. Это даже приятно, что инженер «глазастый».
– Именно так! – отрубил Челышев. – Вся страна – на пределе, а мы что же, в холодок?
– Речь идет не о холодке, а о реальности планов.
– При желании да при старании все реально. Тут уж положись на мой опыт, Сергей Николаевич.
– А я что-то не пойму, – подал голос непривычно долго молчавший Андосов.
– Чего не поймешь?
– Из-за чего сыр-бор.
– Вот и я не пойму.
Челышев удовлетворенно хмыкнул, но все же насторожился. От старшего мастера можно чего угодно ждать. Работник он безотказный, но языком своим не управляет совершенно: ворчит постоянно, пререкается, хотя и исполняет любые поручения.
На заводе, пожалуй, одному Петру Андосову было позволено спорить с директором, да и то не на полном серьезе – так, для видимости. Пускай ворчит, если не может сдержаться. Отворчится – с легкой душой и работать легче. По существу, все производство тянул на своих плечах старший мастер. Челышев лишь управлял, как и положено руководителю. Андосов же был вторым лицом на заводе, правой рукой директора, его верным помощником и заместителем на деле, а не по форме, как Левенков. Кирпичное производство старший мастер знал досконально. Сразу же после освобождения Белоруссии их вместе и прислали на Сосновский завод: Челышева – как опытного руководителя, Андосова – как специалиста-кирпичника.
Старший мастер заскрипел рассохшимся стулом, покрутил выщербленную пуговицу френчика на объемистом животе и с ухмылочкой проворкотал:
– Не пойму я этого звона колокольного. Кажись, никакого пожара не наблюдается. Годовой план мы выполним, еще и с привеском, четвертый гамовочный загрузим – хватит до нового сезона, если пупок не надрывать. А там, Сергей Николаевич вот обещался, будет готова бесконечная откатка – уже легче. Кто нас осудит? Еще и премию отхватим. А надрываться какой резон. Вон бабам нашим рожать надо – работа деликатная…
Челышев нервно зашевелил усами. Опять Андосов зубоскалит, вместо того чтобы поддержать директора. Сразу видно, не хочет впрягаться в повышенные обязательства. А кто хочет? И Челышев не хочет – нужда заставляет.
– Ты, Петро, что же предлагаешь – снизить прошлогодние показатели? Так тебя понимать?
– Хм, предлагаю… Я, Онисим Ефимович, вообще никогда ничего не предлагаю, кроме как хорошо работать. А что такое хорошо работать – вопрос с закавыкой. Полторы нормы – хорошо, а, скажем, сто десять процентов разве плохо? Вот и возьми нас за рупь двадцать. Год на год не приходится. Отчитаемся в наилучшем виде.
– А перед совестью, – рассердился Челышев, – перед совестью как отчитываться будешь? Снижение производительности – всегда плохо!
Этого Андосова ничем не проймешь. Хоть бы ухом повел – сидит себе, ухмыляется.
– Ты вот что, Петро, огород не городи. Ответь лучше: потянем?
– Так чего ж не потянуть. Потянуть все можно. Дело оно такое… – закряхтел он, сгибаясь и поправляя на ноге кирзовый сапог. – Потянем – вытянем – протянем… – И снова подергал за голенище, шевеля носком сапога и внимательно его разглядывая, давая понять, что именно «протянем».
– Значит, и рядиться нечего, – оборвал его Челышев. –
