Думаю, ей недолго осталось быть ею. Как только будет готова моя вилла в Тиволи, я стану куда ближе к императору. Я попрошу Павлина, чтобы он как-нибудь обмолвился обо мне, взял меня с собой на какие-нибудь торжества. Да-да, это, наверняка, должно возыметь успех. И тогда я получу то, к чему стремлюсь.
Разве я не поступала так всю свою жизнь?
— Это расследование дела весталок. Я поручаю его тебе. — Император передал Павлину пакет документов. — Если главная весталка утратила целомудрие, то, возможно, найдутся и другие такие же. Разложение всегда идет сверху.
— Я займусь этим на следующей неделе, — пообещал Павлин, отдавая салют.
Император улыбнулся.
— Послушай, когда я отучу тебя вечно отдавать мне салют?
— Никогда, мой господин. — Павлин улыбнулся и вновь отсалютовал.
Император жестом показал, что он может быть свободен, а потом подозвал к себе одного из секретарей.
— Можешь идти, Павлин. Время уже за полночь. Солдатам в отличие от императоров не полагается жечь по ночам дорогое масло.
— И то верно, — ответил Павлин, беря под мышку пакет. — Доброй тебе ночи.
— И тебе тоже.
Впрочем, спать он лег не сразу. Может, простым солдатам и ни к чему жечь по ночам дорогое масло, а вот префекту преторианской гвардии можно. Нужно было составить списки дежурств, рассортировать и подписать документы, ответить на письма, а писем, надо сказать, было ох как много!
К полночи Павлин уже тер виски, от трудов разболелась голова. Он посмотрел на кровать, и тут его взгляд упал на мятый свиток на краю рабочего стола, помеченный знакомым размашистым почерком.
Большим пальцем Павлин взломал печать.
«Префекту Павлину Августу Норбану, Всемогущей Правой Руке Императора…» — размашисто писал Траян, с характерным для него наклоном букв.
Павлин улыбнулся и откинулся в кресле. Из холодных болотистых лесов Дакии Траян получил перевод в более жаркие края, где кипели кровавые битвы и где недовольство солдат, сокращение численности армии и даже взбешенное начальство не помешали ему снискать себе репутацию выдающегося полководца.
«Можешь мне позавидовать, — писал Траян. — Вино льется рекой, бесконечные бои, хорошенькие девушки и еще более хорошенькие мальчики, от хеттов давно остались одни воспоминания, вот и ты застрял в Риме, приклеенный к своему столу. Признайся, чинуша, император благоволит тебе?»
Еще как благоволит!
Император поручает ему дела, разговаривает с ним, шутит с ним, доверяет ему — бог, господин и друг. Разум, куда более сложный, нежели его собственный. Бремя невероятной удачи.
«Через несколько месяцев я возвращаюсь в Рим и хочу взять тебя с собой в Колизей. Я уже забыл, когда в последний раз видел достойный гладиаторский бой. Думаю, нам также придется засвидетельствовать наше почтение твоей семье, но это не будет нам в тягость. Я узнал, что твой отец приходится дальним родственником моей матери. Надеюсь, твои родные все живы и пребывают в добром здравии?»
Неожиданно Павлин задумался. В добром здравии? Нет, такое про них точно не скажешь. Сабина напоминает больного щенка. Ее отец держится безупречно, как всегда мягок, как всегда учтив, никаких резких слов, никаких упреков. Он ненавидит меня! — едва не закричал он. Ненавидит всеми фибрами души! Но нет, внешне — само внимание и участие.
— Как служба, мой мальчик? Надеюсь, все в порядке?
— Да.
— Император о тебе высокого мнения.
— О да, похоже, что так.
— У тебя нездоровый вид. Темные круги под глазами.
И следы ногтей на спине, и следы зубов на плече, и боль в животе — и все подарки твоей супруги — так ненавидь меня, о боги! Так ненавидь меня!
Но нет, в глазах читаются сочувствие и забота. Лучше этого вообще не видеть. Теперь он почти не бывает дома. Лишь каждый месяц наносит короткий визит вежливости.
— Эта смазливая дурочка Поллия, — как-то раз сказала, не скрывая своего отвращения, его тетушка Диана. — Ей мало того, что она впилась в тебя своими крашеными ногтями. Так теперь пытается отлучить тебя от своих родных!
— А ты откуда знаешь? — спросил Павлин, застигнутый врасплох вопросом тетки. Диана жила вдали от города, предпочитая общество лошадей, и не слушала никаких сплетен. Но если и ей известно!
— Павлин, да это известно всем и каждому! Ты только скажи мне, и я раздавлю эту стерву под колесами моей колесницы!
Ах, да, что там дальше пишет Траян?
«Ты еще не женился? Мне казалось, что такая чувствительная душа, как ты, легко станет жертвой какой-нибудь красавицы. Неудивительно, что у правой руки императора нет отбоя от женщин».
— И куда ты собрался, Павлин? — раздался голос Лепиды и, как обычно, миновав его сознание, впился куда-то ниже живота. Тело Павлина тотчас выдало его, в то время как разум взывал о пощаде. Поскольку вся жизнь Лепиды протекала в пирах и праздниках, времени на него у нее почти не было. Имелись у нее и другие любовники. Однако каждые несколько недель она присылала ему записку с одной-единственной фразой — «сегодня вечером», и он тупо смотрел на нее весь день, и в конечном итоге ноги помимо воли несли его к ее двери.
Нет, других женщин в его жизни не было — Лепида впилась в него подобно рыболовному крючку.
— Я хотела кого-то вроде тебя, — сказала ему Тея прошлым летом. И она никогда не забывала его.
Никогда. Никогда — это почти бесконечность.
А вот время есть время, и его нужно было чем-то заполнить. Павлин закрыл окно, за которым стояла прекрасная весенняя ночь со всеми своими кошмарами, и потянулся над чистым свитком.
«Командиру Марку Ульпию Траяну, в Иудею, — вывел он первые слова. — Здесь в Риме дела обстоят хорошо…»
«…Итак, — писал Марк, — данный автор приходит к умозаключению, что единственным решением, способствующим процветанию империи, Сената и народа римского, является система усыновленных императоров.»
Он положил перо и откинулся на спинку кресла, массируя затекший большой палец. Час был поздний, и большинство домочадцев уже спали. Он же писал вот уже три часа.
— И зачем только? — спросил он себя вслух. Император запретил ему печатать философские трактаты.
— Политические умствования способствуют распространению в народе вольномыслия, — темные глаза холодно смотрели на него в упор. — Я вынужден предупредить тебя об этом, заботясь о твоем сыне, однако если ты и в следующий раз опубликуешь свои советы о том, как надлежит управлять моей империей, тебе ждет мое неодобрение.
Finis.
Марк сгреб готовые свитки и засунул их в ящик стола.
