пазуху и вытащил бумажник. Извлек оттуда несколько листов.
— Батюшка ваш покойный, Андрей Николаевич… — Кошкин бережно развернул бумаги, погладил их. На пальце блеснул перстень — чересчур крупный, чересчур дорогой. — Батюшка ваш человек был благородный. Широкой души. Только душа-то широкая, а карман не бездонный. Занимал он, Глафира Андреевна. По-соседски, без лишнего шума. Думал, верно, отдать успеет.
Он протянул мне бумаги.
Я взяла. Почерк отца — я узнала его по подписи. Две расписки. Одна на три тысячи. И еще на две.
— А вот, извольте, расписки о переуступке долга.
Пять тысяч отрубов. Которые обошлись Кошкину в полторы. Похоже, кредиторы уже не чаяли возвращения денег.
Пять тысяч. За такие деньги можно купить небольшое имение с деревней. Но куда страшнее были даты. Кошкин купил эти расписки не вчера и даже не месяц назад. Еще когда живы были родители Глаши.
Но этого не могло быть. Если бы эти бумаги лежали у него в сундуке во время нашего прошлого разговора, он бы не стал позориться с фальшивыми счетами за шубы. Он бы сразу ударил наверняка. Значит, он нашел кредиторов только сейчас. После того как я выставила его за дверь. Нашел, выкупил долги и заставил прежних владельцев поставить старую дату. Оформил сделку задним числом, чтобы выглядеть не стервятником, кружащим над падалью, а «добрым другом семьи», который годами терпеливо ждал возврата денег.
— Я, конечно, человек не бедный, — продолжал Кошкин елейным голосом. — Могу и подождать. Но сами понимаете — дело есть дело. Время идет. Проценты капают. Мало ли что случится — вон, сами видите, какие у нас нынче дороги опасные…
— Это угроза? — тихо спросила я.
— Помилуйте! — Он прижал руку к груди. — Какие угрозы? Я ж от чистого сердца. Хочу помочь. Можем договориться полюбовно. Я ведь не чужой человек. Мне не деньги ваши нужны, а чтобы душа у меня за вас не болела. Вот станете моей женой — и забудем эти бумажки, как дурной сон. Сожжем в камине, а?
Он улыбнулся. Широко, добродушно.
И в этот момент дверь отворилась.
— Глафира Андреевна, к вам господин исправ… — начала Стеша, но ее уже оттеснили в сторону.
На пороге стоял Стрельцов. Взгляд его скользнул по мне — быстро, цепко, проверяя, все ли в порядке. Потом переместился на Кошкина.
— Захар Харитонович, — произнес он ровно. — Какая неожиданная встреча.
Я молча повернулась и вышла.
За спиной затихли. Я не стала ничего объяснять. Пусть гадают, куда я направилась.
В спальне я выдвинула ящик комода. Руки не дрожали. Странно — после всего, что случилось за эти сутки, я ожидала, что буду трястись как осиновый лист. Но нет. Внутри была только холодная, звенящая ярость.
Три тысячи. Кровавые деньги из тайника Савелия. Деньги, которые я собиралась пустить на доброе дело.
Что ж. Вышвырнуть Кошкина из своей жизни — тоже доброе дело.
Я вернулась в гостиную. Стрельцов стоял у окна, скрестив руки на груди. Кошкин не двинулся с места, только улыбка его стала чуть натянутой.
Я подошла к столу и швырнула перед ним пачку ассигнаций. Следом тяжело лег кошель.
— Вот. Три тысячи. Извольте пересчитать. Потом вернуть мне расписку и написать другую — что долг на эту сумму погашен. Сейчас. В присутствии господина исправника.
Стрельцов изумленно обернулся. Кошкин уставился на деньги. На меня. Снова на деньги.
На его лице жадность боролась с расчетом. Он не ожидал, что у меня найдутся такие деньжищи. Он хотел их взять. Но потом в его взгляде промелькнуло что-то… Что-то темное, жадное, голодное.
Он медленно поднял глаза.
— Ах, Глафира Андреевна, — протянул он, и голос его стал вдруг мягким, почти нежным. — Глафира Андреевна, голубушка. Вы же прекрасно знаете — не деньги мне нужны.
Меня передернуло.
— Без вас ни жить, ни дышать не могу. — Он опять прижал ладонь к груди. — Одного только хочу — чтобы вы стали моей женой. Тогда и долги эти… — он махнул рукой, — пустое. Все ваше будет. И мое — ваше. Подумайте, Глафира Андреевна. Я ведь небедный человек. Озолочу. На руках носить буду.
Меня затошнило.
— Я…
— Довольно бестактно с вашей стороны, Захар Харитонович, — холодно произнес Стрельцов, — просить руки замужней женщины.
Тишина.
Я повернулась к нему.
Замужней?
Кошкин открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— То есть как — замужней?
Стрельцов смотрел на меня. В его глазах было что-то странное — боль? горечь? решимость?
— То есть как — замужней? — повторил Кошкин. Кхекнул, оглядываясь на Стрельцова. — Шуточки у вас, господин исправник. Нехорошо так шутить. Ой, нехорошо.
Стрельцов молча полез за пазуху. Вытащил сложенный лист. Развернул и положил на стол перед Кошкиным — рядом с моими деньгами.
— Выписка из консисторского экземпляра метрической книги, — бесстрастно произнес он. — Приходы обязаны ежегодно отправлять копии в духовную консисторию. Убедитесь сами.
Кошкин притянул к себе бумагу. Я заглянула через его плечо.
Почерк чужой, незнакомый — да и с чего бы ему быть знакомым. Но имена… Имена я разобрала.
«…венчаны первым браком отставной штабс-ротмистр Эраст Николаевич Заборовский и девица Глафира Андреевна Верховская…»
Комната качнулась.
Кошкин смотрел на выписку долго. Наконец поднял глаза. За маской добродушия мелькнуло что-то холодное, расчетливое.
— Что ж, — протянул он, разглаживая бороду. — Замужняя, стало быть. Надо же, какие сюрпризы судьба подбрасывает.
Он посмотрел на ассигнации, лежащие на столе. Холодно, изучающе оглядел меня. И вдруг улыбнулся.
— Ах, оставьте, Глафира Андреевна. — Он махнул рукой. — Какие между соседями счеты. Успеется. Вам сейчас, поди, не до того — столько хлопот навалится. Муж объявится, хозяйство делить… — Он вздохнул с притворным сочувствием. — Жизнь, она ведь длинная. Всякое случается. Может, еще свидимся. При других обстоятельствах.
Он поднялся. Одернул сюртук. Поклонился — неглубоко, небрежно.
— Не смею более отнимать ваше время.
Дверь за ним закрылась.
Тишина.
Я смотрела на деньги, оставшиеся лежать на столе. На расписки, которые он даже не тронул. Пять тысяч долга — по-прежнему над моей головой. Только ли пять? Его улыбка. И это «при других обстоятельствах».
Но не это было страшнее всего.
— Вы понимаете, — прошептала я, не поднимая головы, — что вы сейчас сделали?
Стрельцов молчал. Я заставила себя посмотреть на него.
Впервые за все время знакомства я увидела в его взгляде страх.
— Я знаю, что сделал, — сказал он тихо. — И не стану увиливать, говоря, будто просто донес информацию, а как ей распорядятся — не мое дело.
Он криво усмехнулся.
— Я воевал, Глафира Андреевна. Те горцы, что погибли от моей руки… — Он качнул головой. — Наверное, среди них тоже были чьи-то мужья. И если вы не
