Достала тетрадь.
— Пока тебя не было… Полкан нашел тайник Савелия. В комнате Марьи Алексеевны, под половицей. Там было вот это.
Он взял тетрадь, раскрыл. Брови сошлись на переносице.
— Сено. Ящики. Доля… — Он перелистнул несколько страниц. — Ни одного имени.
— Савелий был не дурак. Трус. Подлец. Но не дурак.
— Вижу. Это все? Только записи? — Стрельцов выразительно посмотрел на стол, где все еще лежали деньги.
— Не все. — Я кивнула на ассигнации. — Вот эти деньги. Лежали там же. Думаю, в ту ночь, когда ты его ранил, он вернулся именно за ними. Не зная, что комната, где он устроил тайник, теперь жилая.
Кирилл задумчиво взял со стола пачку ассигнаций. Вернул обратно.
— Если бы я сам извлек все это из тайника, — медленно произнес он, — это было бы уликой.
Тонкая улыбка тронула его губы.
— А так… ты, как неопытная в сыске барышня, все испортила, нарушив процедуру выемки. Он развел руками. — Я не могу приобщить это к делу официально. Никто не поверит, что эти деньги — те самые. Бог знает, где ты их взяла, чтобы отомстить Савелию.
— Конечно. А еще все время, пока тебя не было, я старательно подделывала приходно-расходную книгу почерком Савелия, — фыркнула я.
Он улыбнулся шире. До меня дошло.
— Кирилл, я просто… — Горло перехватило. — Просто не знаю, что сказать. Спасибо.
Он склонился к моей руке.
— Тебе спасибо. За правду. — Он чуть сжал мои пальцы и добавил все с той же тонкой улыбкой: — Надо же, какую заначку устроил Андрей Николаевич. И ведь никому не сказал.
— Э-э-э. — я помотала головой. — Извини. Я сегодня отличаюсь удивительным красноречием.
И настолько же удивительной сообразительностью.
— Спасибо. — повторила я. — Тетрадь, значит, тоже теперь бесполезна?
— Почему же? Изучу. Попытаюсь сопоставить. Но — Савелий мертв. А имен в ней нет. Но, может быть, она укажет направление, куда смотреть.
Кирилл все еще держал мою руку. Большой палец погладил запястье там, где бьется пульс. Я неровно вздохнула. Качнулась навстречу.
— Глаша, — шепнул он, и у меня внизу живота что-то сжалось.
Он замер. Медленно поднял свободную руку, невесомо провел костяшками по моей скуле. Я закрыла глаза, потянулась за его пальцами, не желая разрывать это прикосновение.
— Не время, — прошептал он.
По-прежнему не отпуская меня.
— Не место, — согласилась я, не торопясь отстраняться.
И Варенька, и Марья Алексеевна знали, куда мы ушли. В любой момент в кабинет мог подняться Нелидов за каким-нибудь делом.
Кирилл отступил на шаг. Стало холодно. Я открыла глаза.
— Я приду сегодня, — прошептал он.
— Да, — выдохнула я.
Он шагнул к двери.
Я смотрела ему в спину.
— Кирилл!
Он замер у двери. Не оборачиваясь.
Под диафрагмой скрутился ледяной узел. Но…
— Если уж сегодня день открытий… я должна рассказать тебе еще кое-что.
Он обернулся. Я тут же пожалела о своих словах. Синие тени под глазами, усталые складки у губ. Он не стал ночевать на станции, примчался сюда — ко мне — уже в темноте. Ждал, когда я вернусь, — и снова помчался по делам, к тем двум трупам. Его бы спать отправить, а не признаниями изводить.
Но идти на попятную поздно.
— Что-то случилось? — напрягся он.
— Да. Нет. Сядь, пожалуйста. — Я указала на кресло.
Стиснула руки, унимая дрожь.
— На исповеди, — голос дрогнул, — отец Василий спросил меня о грехах. И я сказала ему… сказала, что боюсь открыться… человеку, который мне дорог. Боюсь, что он сочтет меня безумной. Что ты сочтешь меня безумной.
— Глаша…
— Дай мне договорить. Пожалуйста. Если я остановлюсь — не смогу продолжить.
Он замолчал.
— Отец Василий ответил: возможно, тот человек крепче, чем кажется.
Я подошла к окну. Уставилась на листья яблони, словно хотела запомнить их так, чтобы нарисовать по памяти. Так было легче. Не видеть лица.
— Когда мы познакомились, я сказала тебе, что ничего не помню. Что первое мое воспоминание — топор во лбу тетушки.
— Так бывает от сильных потрясений.
— Так бывает. — Я обернулась. Заставила себя посмотреть ему в глаза. — Кирилл, я не потеряла память. Я… У меня ее никогда не было. Глафира Верховская, та девочка, которую обманул Заборовский, которая потеряла семью и три года жила тенью в этом доме… Она умерла. Я — не она.
Тишина. Он явно пытался осмыслить мои слова. Поверить… или не поверить.
— Умерла? — почти по слогам повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Хочешь сказать, ты… самозванка?
— Я не знаю, как это назвать. Глаша Верховская заснула и… судя по всему, угорела — ночь тогда была холодная. На ее месте проснулась я.
Он молчал.
— Я не знаю, как это назвать, — повторила я. Отошла к столу, словно эта преграда между мной и Кириллом могла меня защитить. — Точнее, в моем мире это называется «попаданство», но… это выдумка.
Я ожидала, что он переспросит про «мой мир», но он по-прежнему смотрел на меня и молчал. Казалось, даже не дышал.
— Не знаю, как это объяснить. Сама не понимаю, как такое возможно. Я… Был пожар. Я потеряла сознание. Открыла глаза здесь и узнала, что теперь меня зовут Глафира Андреевна Верховская. Что я не учительница биологии, с худо-бедно устроенной жизнью, а помещица с кучей долгов. Не взрослая женщина, уважаемый педагог, а юная барышня с испорченной репутацией.
Я замолчала. Сердце колотилось так громко, что он наверняка слышал.
Кирилл медленно поднялся. Отошел к окну — туда, где только что стояла я. Уперся ладонями в подоконник, глядя во двор.
Спина. Напряженные плечи. Молчание.
Я ждала. Что угодно — крик, смех, обвинение в безумии. Что угодно лучше этой тишины.
Он повернулся. Лицо — каменное, нечитаемое. Глаза — темные, незнакомые.
— Этого не может быть.
— Я знаю.
— Так не бывает.
— Я знаю, — повторила я. — И тем не менее.
Он провел ладонью по лицу. Жест усталого человека, который пытается проснуться от дурного сна.
— Душа не может… переселиться. Это противоречит всему…
— Я знаю, — в который раз произнесла я. — Но вот она — я. Ты видел, как отец Василий благословлял меня. Как окропил святой водой. Иван Михайлович и князь Северский признали меня…
— Князь Северский! — Воскликнул он. Просветлел, словно наконец добрался до разгадки головоломки. — Нервная горячка его жены. После которой самовлюбленная красавица, которой ее считал свет, вдруг оказалась образованной женщиной, образцовой женой и любящей матерью.
Я молчала. Это была не моя тайна.
— Она… тоже?
— Мы говорим обо мне.
— Иногда отказ от ответа — тоже ответ, — задумчиво произнес он.
Он понял. Пазл сложился. Но, кажется, это потрясло его сильнее, чем мое первоначальное признание. Одна
