другу какие-то нежные глупости или просто молча лежали рядом, переплетя пальцы, и слушали дыхание друг друга.
Он уходил до первых петухов, а я подгребала под себя подушку, еще хранящую тепло его тела, вдыхала его запах и знала, что будет день, а потом ночь — и снова он будет рядом.
Школа продолжала работать. Кирилл вел в ней то, что я называла про себя «обществоведением»: объяснял, как устроена власть. Что барин имеет право приказать, а что нет. Про подати — впрочем, об этом мои ученики уже знали. Как работает рекрутская жеребьевка. Кому жаловаться на беззаконие в случае чего и как поступать, если эта жалоба не помогла. На таких уроках и я находила время поприсутствовать, внимательно слушая и мотая на несуществующий ус.
Забрали ульи от старшей княгини. Клевер отцвел, семена завязались — Елизавета Дмитриевна прислала благодарственное письмо и полпуда сахара. «Дрессированные пчелы» стали местной легендой.
Рана на щеке Гришина затянулась на удивление быстро — остался тонкий, почти незаметный шрам, будто не осколок гранаты полоснул, а кошка царапнула. Гришин сам дивился, щупал щеку и косился на Полкана, который делал вид, что ничего не понимает.
Зацвела липа. Едва появились первые желтые звездочки, я собрала их и сварила сироп. Пчелы работали как одержимые — я едва успевала убирать из ульев рамки, наполненные жидким душистым золотом, и ставить на их место новые.
А потом было еще одно письмо. Адресованное Кириллу. Точнее, уездному исправнику.
Он вошел ко мне в кабинет, держа в руках несколько листов бумаги, и по лицу снова невозможно было ничего прочитать.
— Глаша… — Он прокашлялся. — Глафира Андреевна. Как уездный исправник я должен…
Он вдохнул воздух сквозь зубы.
— Не буду лицемерить, выражая тебе соболезнования.
— Что? — Я приподнялась на стуле, уже зная, что сейчас услышу.
— Ты вдова, Глаша.
— Как?
Он молча положил передо мной листы.
Сухим, казенным языком уездного исправника уведомляли об обнаружении в собственном доме тела Эраста Петровича Заборовского.
Накануне вечером упомянутый Заборовский, нарушив предписанный домашний арест, находился в трактире «Три короны» при почтовой станции, где возникла ссора с неустановленным господином из числа проезжих. Согласно показаниям хозяина заведения и нескольких посетителей, Заборовский обменялся резкими словами с проезжим господином, за чем последовала драка, закончившаяся бегством его противника.
Покойный самостоятельно дошел до дома, заявил хозяйке, что получил пустяковую царапину, и отказался вызывать лекаря. Лег спать. Утром его обнаружили мертвым.
К письму был приложен протокол осмотра тела, составленный уездным лекарем Матвеем Яковлевичем. Проникающее ранение в области печени. Внутреннее кровотечение. Смерть наступила в ночные часы от кровопотери.
Показания почтмейстера, подробно перечислившего всех господ проезжающих и не обнаружившего «лишних» подорожных или чужих вещей. Впрочем, в почтовый трактир пускали без подорожных.
Я медленно подняла взгляд на Кирилла.
— Пьяная драка. Незнакомцы. Никто ничего не видел. Очень удобно.
— Я приставил к нему слежку, — глухо сказал он. — К Кошкину тоже. Но… невозможно одному и тому же человеку ходить за кем-то по пятам и не примелькаться. Моим людям нужно было быть осторожными… доосторожничались.
Я молчала. В голове было пусто.
— Он зашел в трактир, мой человек остался снаружи. Видел, как Заборовский вышел. Шатался, ругался на чем свет стоит. Держался за бок. На черном рединготе кровь в темноте не видна.
Он будто бы оправдывался — недоглядел, не…
Я криво улыбнулась.
— Ты надеялся, что получится кое-кого прихватить на горячем?
Кирилл кивнул.
— Надеялся. Не вышло. Как бы то ни было, ты теперь вдова.
Вдова.
Я должна была почувствовать облегчение. Радость. Свободу.
Вместо этого — странная, звенящая пустота. И где-то на самом дне — страх.
Я встретилась взглядом с Кириллом. Когда он сообщил Кошкину о моем замужестве, мы оба знали, чем это кончится.
Но почему-то я не чувствовала себя виноватой. И молиться о спасении заблудшей души не хотела.
Я заставила себя вспомнить о делах.
— Мне нужно написать отказ от наследства. Не хочу, чтобы хоть что-нибудь связывало меня с этим человеком.
Кирилл кивнул.
— И как можно быстрее, пока не набежали кредиторы доказывать, что ты воспользовалась наследством мужа. Хотя бы носовым платком.
Он потер переносицу, отводя взгляд. Мы думали об одном и том же.
— Пиши, — приказал Стрельцов.
Жизнь снова потекла своим чередом, смывая следы недавних тревог, как река смывает следы на песке. Замужество, вдовство, угрозы — все это казалось далеким сном в разгар знойного лета.
Я знала, что Кошкин не забыл обо мне. Кот-баюн просто затаился, прижав уши, выжидая момента для прыжка. Скорее всего, он ждал осени и нашего обоза. Но я запретила себе вздрагивать от каждого шороха. Дамоклов меч висел над головой, однако нить была еще крепка. И пока она держится — я буду жить. Варить сыр, качать мед, целовать любимого мужчину и радоваться каждому дню. Смерть и разорение могут прийти завтра, но сегодня — сегодня мы живы.
И эта жизнь приносила свои плоды — простые, земные и понятные. Пчелы исправно добывали мед, сыр у Софьи варился без перебоев, а люди вокруг меня тоже потихоньку оттаивали, находя свое, пусть и маленькое, счастье.
Они пришли вечером, когда я уже зажгла свечу в кабинете, чтобы свести дебет с кредитом за прошлую неделю. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась кудрявая головка.
— Барышня! — просияла Катюшка и тут же юркнула внутрь, забыв про всякие приличия.
Она с разбегу обняла мои колени, уткнувшись носом в юбку.
— Я скучала! А мы с мамкой приехали! У нас выходной! А там, у той барыни, котята есть, только Мурка лучше, а еще мне дядя Герасим дудочку вырезал!
— Тише, стрекоза, — улыбнулась я, гладя ее по выгоревшим волосам.
Вслед за девочкой в кабинет вошли взрослые. Герасим теребил шапку, переминаясь с ноги на ногу. Матрена, разрумянившаяся с прогулки, комкала в ладонях передник и то и дело одергивала Катюшку, призывая к порядку. Но глаза у обоих светились — так, как светятся только у людей, которые решились на что-то очень важное.
Я отложила перо.
— С чем пожаловали?
Герасим толкнул Матрену локтем. Та набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду.
— Барышня… Глафира Андреевна… Мы это… Мы просить хотели…
Она замолчала, залившись краской до корней волос. Герасим вздохнул, достал церу и, прикусив кончик языка от усердия, нацарапал одно-единственное слово:
«ЖЕНИТЬСЯ».
— На Матрене? — уточнила я, хотя ответ был очевиден.
Оба дружно закивали, а Катюшка подпрыгнула и радостно взвизгнула:
— Папка будет! Добрый!
Я улыбнулась, глядя на их счастливые лица, но тут же вспомнила про юридическую сторону вопроса.
— А как же… — Я
