там ему найдут детей, потому что там нет другой надежды. Но здесь, на моей земле, я эту надежду дала. И сделаю все, чтобы ее не смогли отнять.
21
Накануне отъезда я собрала всех в гостиной. Сгущались сумерки, за окном стрекотали кузнечики — последний, отчаянный концерт уходящего лета.
— Варенька, ты остаешься за старшую.
Она вскинулась. Я видела, как в ее глазах мелькнула тень разочарования: ярмарка, дорога, новые города, приключение… Но она тут же едва заметно кивнула сама себе. Поправив шаль — вечера уже стали прохладными — глянула на генеральшу.
— А Марья Алексеевна?
— Стара я, графинюшка, бегать по хозяйству. А ты молодая, ноги крепкие.
Я кивнула.
— Марья Алексеевна будет советовать. Но решения — твои.
Куда только делась та юная графиня, рассуждавшая о неземной любви и о неспособности женщин к литературе! Похоже, идея притащить взбалмошную родственницу на место преступления, чтобы ткнуть ее носом в реальную, а не книжную кровь, была не такой уж идиотской, как казалось тогда. Наивный ребенок превратился в юную барышню — в чем-то по-прежнему неопытную, но уверенную и рассудительную. Ученики ее обожали, да и в хозяйстве она стала мне надежной помощницей. Не страшно дом оставить. Даже если бы с ней не было генеральши, которая точно не даст графине натворить глупостей.
Варенька задумалась. На лице ее отразилась борьба: девчонка, жаждущая впечатлений, против молодой хозяйки, которой доверили пост.
— За домом смотреть, за припасами, — перечисляла я. — Школу не забрасывать: там Петька уже почти читает, ему немного осталось. А главное — люди. Герасим, Стеша, новенькие. Они теперь на тебе.
— А если… — Варенька запнулась. — Если кто-то придет? С плохими намерениями?
— Если что срочное — посылай к отцу Василию или к Еремею. Староста мужик тертый, в обиду не даст. А если совсем беда — к князю Северскому. Или к княгине.
Варенька выпрямилась. Взгляд ее стал жестче, взрослее.
— Хорошо. Я справлюсь. Дом будет в порядке.
— Знаю, что справишься.
Она посмотрела на кузена, Кирилл молча кивнул, но взгляд его светился такой любовью и гордостью, что Варенька расцвела.
Он уехал вечером, к обозу, который собирался у Северских: так было удобнее. На прощание обнял Вареньку — крепко, по-братски.
— Не балуй тут без меня, — шепнул он, поглаживая ее по волосам. — Слушайся Марью Алексеевну. И… будь осторожна.
— Я буду умницей, — шмыгнула она носом, уткнувшись в его мундир. — Ты только возвращайся. И Глашу привези. Целой.
Он отстранил ее, заглянул в заплаканные глаза и серьезно кивнул.
— Обещаю. Я никому не дам ее в обиду. И себя тоже.
Варенька вдруг порывисто поцеловала его в щеку и сунула ему в руку какой-то маленький сверток.
— Это тебе. Ладанка. Я сама вышила. Чтобы… ну, ты понимаешь.
Кирилл сжал подарок в кулаке и улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которая предназначалась только своим.
— Спасибо, Варвара. С таким оберегом мне никто не страшен.
Утром туман еще лежал в низинах, когда тарантас — не роскошный, но крепкий, на высоких колесах — подали к крыльцу. Нелидов лично проверял упряжь, а Герасим укладывал наши сундучки, перевязывая их веревками так, что не шелохнутся.
Я подошла к дворнику.
— На тебя дом оставляю, Герасим. Ты теперь за главного мужчину. Береги их.
Он посмотрел на меня своим спокойным, глубоким взглядом, снял шапку и поклонился в пояс. Я знала: пока он жив, и мышь не проскочит.
Марья Алексеевна отвела меня в сторону.
— Ты там поосторожнее, Глашенька. Дорога длинная, всякое бывает.
— Буду.
— И графу своему доверяй. Он человек надежный, хоть и с придурью служивой.
Я невольно улыбнулась.
— С какой придурью?
— С такой, что долг выше сердца ставит. — Она вздохнула, поправляя мой воротник. — Впрочем, это, может, и не придурь вовсе. Честь называется. Редкая нынче штука.
Она осенила меня священным знамением, потом притянула к себе и крепко обняла.
— Возвращайся с прибылью. И живая возвращайся. Это главное.
Варенька подошла к Нелидову. Тот как раз закончил проверять подпругу и выпрямился, отряхивая перчатки.
— Сергей Семенович, — тихо сказала она.
Он обернулся.
— Варвара Николаевна?
Она протянула ему небольшой сверток.
— Это вам. В дорогу.
Нелидов смутился, но сверток принял. Развернул.
Это была маленькая подушечка-думка, расшитая васильками. Не слишком яркая, чтобы не выглядеть аляповато, но уютная.
— В тарантасе трясет, — пояснила Варенька, и щеки ее слегка порозовели. — Под спину положите. Или под голову, когда остановитесь на ночлег. Подушки на постоялых дворах… сами знаете.
Нелидов смотрел на подушечку так, будто ему вручили орден Андрея Первозванного.
— Благодарю вас, Варвара Николаевна. Это… очень ценный подарок. Я буду беречь его.
— Берегите себя, — просто ответила она.
Полкан сидел у крыльца и смотрел. Я присела рядом, заглянула в темные умные глаза.
— Поедешь со мной?
Он мотнул головой — коротко, почти по человечески. Потом поднялся, обошел меня кругом и встал между мной и домом. Лег. Положил морду на лапы, всем видом показывая: мое место здесь. Ты уезжаешь, а дом остается без защиты. Я буду стеречь.
У меня защемило сердце. Он понимал. Понимал, что опасность может грозить не только на большой дороге, но и прийти сюда, в наше гнездо, пока хозяйки нет.
— Хорошо. — Я потрепала его по голове. — Стереги. Береги их всех. Я вернусь.
Он лизнул мне руку.
Я забралась в тарантас. Нелидов, бережно уложив подушечку рядом с собой, сел напротив. Федька — напросился в поездку заработать денег к свадьбе, и опасность не испугала — тронул вожжи.
— Ну, с Богом!
Оглянулась. Варенька на крыльце, прямая, строгая — настоящая хозяйка. Марья Алексеевна посылает священное знамение вслед. И Полкан — темный неподвижный силуэт, охраняющий вход.
Тарантас покачивался, Нелидов молчал, деликатно не мешая мне думать, а я снова и снова прокручивала в голове давнишний разговор. Когда я сказала, что поеду с обозом, Кирилл посмотрел на меня так, будто хотел запереть в подвале и проглотить ключ.
— Ты останешься дома, — отрезал он.
Мы стояли в моем кабинете. Окно было распахнуто в сад, но воздуха в комнате катастрофически не хватало.
— Поеду. — Я смотрела ему в лицо, и голос звучал спокойно. Я понимала, что он будет против, — скорее удивилась бы, если бы сразу согласился. Но знала и что мое желание — не каприз и не прихоть. — Это мои деньги. Деньги моих партнеров. Я не могу управлять продажами по переписке через три губернии.
— Деньги? — Кирилл шагнул ко мне, нависая скалой. — Глаша, ты не понимаешь? Мы выходим на открытую местность. Кошкин не трогал тебя здесь, потому что здесь ты под
