лошадей взорвалась.
Дерн, маскировавший ямы у самой дороги, взлетел в воздух. Стога распались, выпуская наружу людей. Много. Я не успела сосчитать: все смешалось.
Охрана среагировала мгновенно. Загремели выстрелы, зазвенела сталь. Кто-то дико закричал, и меня едва не стошнило от запаха горелого мяса. Однако обоз был слишком длинным, охрана — растянутой вдоль дороги. Нападающие ударили сразу по всей длине, разбивая строй на отдельные очаги схватки. Возчики, как им и было велено, попрыгали с облучков и полезли под телеги — их дело груз, а не драка.
Даже если бы мне вдруг захотелось погеройствовать, я бы все равно не поняла, что делать. Какая-то свалка вокруг: перекошенные лица, блеск металла, храп испуганных лошадей, запах крови и гари и крики, крики. Я бы зажмурилась, закрыла уши — но тело будто застыло, отказываясь подчиняться.
— Глаша, под тарантас! — услышала я.
Сдвинуться не получилось.
Нелидов дернул меня за плечо, придавливая к полу.
— Вниз! — выдохнул он, пытаясь заслонить меня собой и затолкать на дно тарантаса.
Поздно.
— Вот девка! — заорал кто-то совсем рядом. — Хватай ее!
Один из нападавших — огромный, в расстегнутом армяке — уже лез на борт. Мой взгляд будто приклеился к волосатым пальцам, сомкнувшимся на рукояти топора.
Нелидов вскинул пистолет.
Щелчок.
Осечка.
Детина глумливо осклабился. Небрежно, как у ребенка, вырвал из руки Сергея Семеновича бесполезное оружие.
— Тихо, барин. Не балуй.
Он отшвырнул пистолет за спину и сразу же забыл о Нелидове. Потянулся ко мне, растопырив пятерню, чтобы схватить за плечо, выдернуть из тарантаса, как морковку из грядки. Топор в другой руке опустился, но заметно было: дернись Нелидов — и получит топором промеж глаз.
Наконец-то получилось очнуться. С моих ладоней слетел огонь. Детина с воплем шарахнулся, но на его место уже лезли другие.
— Глаша!
Крик Кирилла резанул по ушам. Я дернулась, увидела краем глаза, как он рубанул кого-то с седла, пытаясь прорваться к нам. Орлик встал на дыбы, но чьи-то руки уже вцепились в поводья, в стремена, стаскивая всадника на землю. Он отвлекся. Из-за меня.
Нелидов замер. Лицо серое, как небеленое полотно, взгляд стеклянный. Магия зазвенела вокруг него.
Молния. Его стихия — молния.
И сама не зная зачем, я потянулась к этой невидимой энергии вокруг него, будто могла поддержать. Подтолкнуть.
— Бей! — вскрикнула я, толкая в него свою силу, свой страх, свою ярость. — Бей!
С пальцев Нелидова сорвалась ослепительно-белая плеть.
Ветвистая, трескучая, она ударила детину в грудь, отшвырнула его, как куклу, перескочила на того, кто лез следом, и дальше.
Трое рухнули разом. Запахло озоном и паленой шерстью.
Детина выронил топор. Тяжелое лезвие звякнуло о борт и упало на дно тарантаса, прямо у моих ног.
Я моргнула, чтобы прогнать черные ветвистые молнии, которые все еще плясали перед глазами.
Топор. Кровь на лезвии. Прилипший к ней седой волос.
Мир качнулся и поплыл.
— Заткнись! За Харитоныча ты выйдешь. Он хозяин справный. — Голос тетки становится вкрадчивым, приторным, будто переслащенная микстура. — Будешь за ним как сыр в масле кататься, на пуху спать, с золота есть. Ты-то, почитай, хорошей жизни и не видела.
Видела. Когда батюшка рассказывал про пчел. Когда Павлуша приезжал домой. Когда перед сном гувернантка приводила меня в гостиную, чтобы я поцеловала матушке руку и пожелала доброй ночи.
— Вот и хорошо, вот и умница. — Тетка принимает мое молчание за согласие. — Ступай спать. Захар Харитонович обещал муара на платье прислать. Будешь в церкви красавицей.
Я кланяюсь: слов нет. Они будто исчезли у меня из памяти, все до единого. Пустота. Я тихо закрываю дверь за спиной. В глазах темно. Косынка на плечах душит, я дергаю узел — не поддается. Выбегаю во двор.
Замуж. Снова. Супружеский долг с Эрастом — боль, стыд, непонимание — вспыхивает в памяти. Но Эраста я любила. А этот… Старый. Вонючий. Бородатый. Я словно физически ощущаю, как тяжелое жирное тело вдавливает меня в перину. Тошнота подкатывает к горлу. Взгляд замирает на рукояти топора, воткнутого в колоду для рубки дров.
Темнота.
Обух топора. Застывший взгляд тетки, кажется, в нем все еще удивление. Раскрытый рот. Красные брызги на подушке. На моих руках. На манжете платья.
Я стаскиваю с шеи косынку и тру, тру руки. Возвращаюсь в комнату и извожу весь кувшин, отмывая с них кровь, — но, кажется, она въелась намертво.
Убийца. Я убийца. Навеки погубила свою душу.
Значит, терять уже нечего.
Я запихиваю окровавленную тряпку под матрас. Платье — в чугунную печку, которая стоит в моей каморке. Вынимаю из сундука чистую сорочку. Ту, что была на мне, запихиваю в трубу, выходящую в окно.
Вот и все. Больше не будет ни позора, ни воспоминаний, ни Кошкина.
Господи, буде милостив ко мне, грешной…
— Глафира Андреевна!
Голос пробился сквозь вату. Чья-то рука трясла меня за плечо.
Я моргнула. Кровь на моих руках исчезла. Тетка, подушка, дымная каморка — все растворилось. Остался только луг, пахнущий озоном и паленой плотью, и перекошенное лицо Нелидова.
— Вы… вы целы? — Его губы дрожали. Он смотрел то на меня, то на дымящиеся тела в траве, и в его глазах плескался животный ужас. — Я… я убил их. Господи, я их убил.
Я перевела взгляд на топор, валяющийся у моих ног. На лезвие с прилипшим седым волосом.
— Вы нас защитили, — деревянным голосом сказала я.
И тут я вспомнила.
Кирилл!
Его стащили с коня!
Я вскочила, заполошно оглядываясь.
Уже не стреляли. Но все еще рубились.
Живой. Господи, живой.
На него наседали. Один — огромный, с дубиной, другой — молодой, в синем кафтане, со щегольской саблей.
Я стиснула руки перед грудью. Одна мысль билась в голове. «Господи. Пожалуйста. Господи…»
Кирилл где-то потерял шапку, в прореху на рукаве выглядывала кожа — к счастью, без крови. Больше ничего разглядеть не получалось. Он двигался страшно быстро. Ушел перекатом от дубины, подсек громилу, и тот рухнул как мешок.
Остался один. Тот, в синем. Белобрысый, с бешеными глазами.
Я завертела головой. Позвать кого-нибудь на помощь. Но те, кто был еще на ногах, отчаянно рубились. Помочь некому.
— Сдайся! — выкрикнул Стрельцов. — Каторга — не виселица!
Белобрысый зло ощерился. Выдохнул ругательство. Рубанул — Кирилл принял клинок на свою саблю. На миг оба замерли, лицом к лицу.
Белобрысый отшатнулся, быстрым, звериным движением выдернул нож из голенища и ударил. Левой, снизу, в живот.
Я закричала.
Кирилл изогнулся, перехватил запястье.
Хрустнуло. Крик.
Белобрысый рухнул на колени, глядя на рукоять собственного ножа, торчащего из брюха. Завалился на бок.
— Захарку убили! —
