Я буду брать еще, если вы будете иметь.
— Будем, — твердо ответила я. — Оставьте адрес, господин… Карл. Мы пришлем весточку, когда новая партия поспеет.
Дошла очередь и до сыра.
Софьина «классика» уходила стабильно, но без ажиотажа. А вот мой эксперимент…
Я выставила на прилавок нарезанные брусочки «конфетного» сыра. Темные, блестящие, как янтарь, завернутые в вощеную бумагу с яркими ленточками.
— Что за замазка? — сморщилась дородная купчиха в парчовой душегрее, тыча пальцем в образец. — Оконная, что ли?
— Попробуйте, — предложила я.
Она недоверчиво откусила крошечный кусочек. Скривилась.
— Соленое! Тьфу! А с виду как конфета. Срамота, людей путать.
Раньше я бы расстроилась. Начала бы объяснять, извиняться, предлагать попробовать с хлебом. Сейчас я только пожала плечами.
— Не нравится — не берите. Вон очередь стоит. Следующий!
Купчиха поперхнулась воздухом от такой наглости, открыла рот, чтобы возмутиться, но ее уже оттеснил локтем молодой парень в щегольском сюртуке.
— А мне дайте! — Он закинул ломтик в рот, прожевал и расплылся в улыбке. — Ишь ты… Ириска? Нет, сытнее. И солоно, и сладко… С чем это?
— Сливки и сыворотка. Секретный рецепт.
— Секретный, говоришь… — Он подмигнул. — Давай ящик. Жене гостинец, она у меня до сладкого охотница, а тут и диковинка, и дешевле, чем конфекты.
К вечеру ящик с пробной партией опустел наполовину.
Так же, почти мгновенно, улетели халва и козинаки. Нелидов только успевал записывать заказы на будущий год.
— Глафира Андреевна, — шепнул он, когда поток покупателей схлынул. Глаза его блестели, щеки горели румянцем — куда делась дорожная бледность? — Вы гений. Мы на одних отходах состояние сделаем.
Я усмехнулась.
— Не мы, а товарищество. Но начало хорошее.
Вечером мы сидели с Нелидовым в кабинете трактира над расчетами. Цифры складывались в картину — хорошую, крепкую. Мы не просто окупили дорогу. Мы были в прибыли. Серьезной прибыли.
— Глафира Андреевна, — осторожно начал управляющий, закрывая гроссбух. — Вы бы отдохнули. Третий день на ногах без продыху.
— Успею.
Он помолчал. Не стал спорить. Видел, что спорить бесполезно.
Я и сама знала, что бегу. От тишины. От мыслей. От теткиного лица с топором во лбу, которое вставало перед глазами, стоило мне закрыть их. Пока вокруг шум и суета, пока нужно считать, торговать, договариваться — можно не думать. Можно быть здесь и сейчас. Можно быть живой.
На четвертый день я позволила себе просто пройтись. Не по делу — для души.
Утро выдалось ясное, еще не жаркое. Ряды только просыпались — приказчики снимали рогожи с товара, зевали, переговаривались, перешучивались через проходы. Я шла не спеша, глазея по сторонам как девчонка.
В книжном ряду задержалась надолго. Книги — роскошь, но удержаться не смогла. Купила томик стихов для Вареньки — пусть читает про любовь, в книгах она безопаснее. И «Домострой» — себе.
— Для учености берете, барыня? — поинтересовался продавец, седенький старичок в очках на веревочке. — Памятник старины глубокой?
— Для сравнения, — улыбнулась я. — Хочу посмотреть, далеко ли мы ушли.
Он хмыкнул, заворачивая книгу в плотную бумагу.
— Недалеко, сударыня. Ох, недалеко.
В ряду сладостей купила кулек засахаренных орехов. Надкусила один — медовая глазурь хрустнула на зубах, рот наполнился вязкой сладостью.
Ковры из Южных пределов — яркие, узорчатые, пахнущие шерстью и степью. Хатайский чай в цыбиках — тот самый, настоящий, не копорский, с иероглифами на боках. Меха — соболь, куница, бобер, струящиеся под пальцами как живая вода. Украшения — золото, серебро, бирюза, жемчуг. Ткани — шелк, парча, кисея. Глаза разбегались.
У фарфорового ряда я остановилась. Чашки, блюдца, вазы — тонкие, расписные, просвечивающие на солнце. Красота неземная. И цены — тоже неземные.
— Нравится, барыня? — Продавец, молодой парень с бойкими глазами, уже тут как тут. — Для вас уступлю, только для вас!
— В другой раз, — покачала головой я. — Когда заработаю свой первый миллион.
Он не обиделся. Здесь никто не обижался на отказ. Ярмарка — место веселое, жизнелюбивое. Столько энергии кругом, столько надежд, столько жадного, жаркого желания урвать свой кусок счастья, что поневоле заражаешься.
К вечеру я вернулась к нашему месту усталая, но странно умиротворенная.
— Хорошо торговали? — спросила у Нелидова.
— Отлично. Мед почти весь ушел. Завтра последние бочки продадим, и можно собираться.
— Замечательно.
Я села на ящик, вытянула ноги. Гудели ступни, ныла спина. Хорошая, честная усталость. Усталость от работы, а не от очередной неприятности.
Завтра — последний день торговли. Потом — подсчет барышей, закупка того, что нужно в хозяйстве, и домой.
Домой.
К Полкану. К Вареньке. К Марье Алексеевне.
К Кириллу, который сейчас где-то там, на тракте, везет моего врага в кандалах.
Я отогнала эту мысль. Не сейчас. Потом. Все потом.
…Свеча оплывала, роняя капли воска на стол. Я в третий раз пересчитала столбик цифр и потерла глаза.
Итого. Выручка. Расходы. Чистая прибыль.
Хорошие цифры. Даже очень хорошие. Лучше, чем я надеялась.
Теперь — доли.
Князю Северскому — за сахар. Отдельными строками — Соколову, за сукно. Софье — за сыры, ее часть товарищества «Липки-Белозерское». Себе — за мед и за труды по организации всего этого безумия.
Перо скрипело по бумаге. Цифры выстраивались в аккуратные колонки. Дебет, кредит, сальдо — спасибо бухгалтерским курсам. Кто бы знал, что пригодятся именно здесь. Сейчас. В мире, где нет ни компьютеров, ни калькуляторов.
Нелидов давно спал — я слышала его мерное дыхание за перегородкой. Умаялся за день не меньше моего, но я отправила его отдыхать. Расчеты — мое дело. Моя ответственность.
Доля Софьи… так. Минус расходы на перевозку ее части товара. Минус комиссия ярмарочному смотрителю за место. Минус…
Глаза слипались. Я встряхнула головой, отхлебнула остывшего чаю.
Завтра с утра — в банкирскую контору. Серебро через три губернии не повезу, не дура. Банкирский дом «Гольденберг и сыновья» — или кто там у него сидит на ярмарке — выпишет переводное письмо. В Больших Комарах открылась их контора, там и получу деньги, чтобы выплатить доли всем, кто вошел в товарищество.
Перо выпало из пальцев. Я поймала его, обмакнула в чернильницу.
На чем я остановилась? Ах да. Доля Софьи…
Строчки расплывались перед глазами. Я моргнула. Еще раз.
Свеча догорала. Надо бы зажечь новую. Надо бы…
Проснулась я оттого, что затекла шея.
За окном светало. Свеча давно погасла, превратившись в бесформенный огарок. Щека лежала на раскрытой тетради, и на бумаге отпечатался след от пера, прижатого моей головой.
Я выпрямилась, охнув. Спина. Шея. Все тело ныло, будто меня всю ночь колотили палками.
Зато расчеты были закончены. Последняя строчка — «Итого к получению Г. А. Верховской» —
