помолчал чуть дольше, чем позволяла вежливость. — Господа ученые утверждают, что алмаз — тот же уголь, только пока никто не знает, как происходит это чудесное превращение. Я убежден, мы в нашем уезде получили еще один чудесный алмаз.
— Анастасия Павловна говорила, что вы умеете видеть настоящие драгоценности. — Я встала и поклонилась. — Надеюсь, что и в этом алмазе вы не ошиблись.
Он вернул поклон.
— Я в этом уверен.
— И спасибо вам за все, что вы сделали для меня. И как председатель дворянской опеки, и как председатель дворянского собрания. И просто как сосед.
— Всегда к вашим услугам, — улыбнулся он.
Настя убрала свою долю не глядя, будто это были не деньги, а рецепт пирога.
— Я не сомневалась, что все получится. Кстати, о нашей с тобой халве. В следующем году, по моим подсчетам…
И мы углубились в планы на весну.
Софья пересчитывала деньги долго и тщательно.
— Зимой скотина хуже доится, да и корма не те, сено, а не трава. Так что до весны не из чего будет конфетный сыр варить. Но как только я скотину на свежий выпас выгоню — развернемся!
— Конечно, — улыбнулась я.
Поездка за поездкой, встреча за встречей. Те, кто не так давно фыркал, мол, авантюра, теперь напрашивались в товарищество. Те, кто получил в этот раз свою долю, уже строили планы на следующий год.
Зимой жизнь в деревне утихала. Многие помещики перебирались в свои городские дома или дома своих родственников. Иные в Большие Комары, а кто и в столицу. Скоро начнется светский сезон. Балы, театры, визиты.
Меня приглашали. Погостить в городском доме, хоть до самой весны. Представить тому или другому полезному человеку. Я улыбалась, кивала, строила планы. А перед сном, как бы глупо это ни было, выходила на крыльцо и глядела на дорогу. И Полкан выходил со мной.
24
Я не считала дни и не смотрела на календарь — не до того. Просто однажды услышала стук копыт. Знакомое ржание.
Вылетела на крыльцо, едва накинув шаль.
Кирилл спешивался с Орлика. Снова примчался верхом. Увидев меня, просиял и раскрыл объятья. Подхватил за талию, подняв, раскрутил так, что голова закружилась, и когда я снова оказалась на земле, пришлось ткнуться лицом ему в грудь и замереть, вдыхая такой знакомый запах.
Вернулся. Наконец-то.
После ужина, когда мы все расположились в гостиной, он начал рассказывать.
Суд будет зимой. Слишком громкая получилась история, затянуть не получится, как бы некоторым ни хотелось. Грабежи, убийства, поддельный чай, которым завалена половина Белокамня. Дошло до императрицы, и она взяла дело под личный контроль.
— Поди-ка, обзаведешься орденской лентой, — заметила Марья Алексеевна. — А может, и должностью повыше.
Кирилл улыбнулся.
— Поживем — увидим. Мне нравится Комаринский уезд…
— И его барышни, — невинно заметила генеральша.
— Барышня, — поправил ее Стрельцов, глядя на меня.
Я опустила глаза, тихо радуясь, что можно списать неловкость на обычное девичье смущение. Только внутри разрастался ледяной кристалл.
— К сожалению, главарь до суда не дожил, — продолжал он.
— Удар? — поинтересовалась Марья Алексеевна. — Или сам… — Она осенила себя священным знамением.
— Удар.
Я вспомнила запах гнилых яблок, который не мог перебить одеколон. Наверное, этого следовало ожидать.
— Что Господь ни делает, все к лучшему, — задумчиво протянула генеральша. — В его года каторга — та же смерть, только медленная. Но хватит ли тебе доказательств, граф?
— Хватит. Его младший сын соловьем заливался, чтобы себя выгородить и свалить все темные делишки на отца и старшего брата.
— А он сам, конечно, супротив батюшкиной воли ничего поделать не мог, — фыркнула генеральша.
— Конечно, — кивнул исправник. — Но, возможно, судья поверит его чистосердечному раскаянию и заменит виселицу каторгой. В любом случае преступники получат по заслугам. Тот судия, — он указал вверх, — не ошибается.
В самом деле. Преступления раскрыты. Кошкин мертв. Заборовский тоже. Мне некого больше опасаться…
Кроме себя самой. И того судии, который не ошибается.
Впрочем, есть еще один человек…
Я знала, что он придет, и не ложилась. Скорее почувствовала, чем услышала, как открылась дверь.
— Я так соскучился, — выдохнул он, обнимая меня.
И тут же замер, поняв, что я не тянусь навстречу.
— Глаша? Что случилось?
Я вывернулась из его рук, отошла к подоконнику.
— Ты меня пугаешь. — Он еще улыбался.
Я сглотнула горький ком. Заставила себя поднять взгляд.
— Помнишь, я говорила, что память возвращается?
— Помню.
— Последнее воспоминание настигло меня по дороге на ярмарку. Во время боя. Когда мне под ноги упал окровавленный топор.
— Нет, — выдохнул он.
— Да. — Как же трудно было смотреть ему в глаза! — Глаша. Та, прежняя. Она…
Не хватало ни слов, ни смелости. Кирилл не подгонял. Огонь свечи заострил тени на его лице, сделав его чужим, непривычным.
Или это он сам в мгновение стал чужим?
— Тетка сказала ей: будет так, как я велела. Выйдешь замуж за Захара Харитоновича.
Он втянул воздух сквозь зубы.
— Понимаешь? За Кошкина. Снова замуж. Снова супружеский долг. Только на этот раз не молодой мерзавец, все еще любимый, несмотря ни на что, а старый. Толстый. Вонючий. Она вышла во двор. В глазах потемнело. Поленница. Топор в колоде.
— Замолчи! — вскрикнул он. — Я не хочу в это верить.
— Но ты не сможешь не проверить. Она положила окровавленную тряпку под матрас как признание. И… когда ты обыскивал ту каморку, не разбирал печную трубу?
Он зажмурился, сжимая кулаки. Я достала из комода связку ключей. Молча — не о чем было говорить — пошла к лестнице. К узкой крутой лестнице в каморку под крышей, где я не была с того самого дня, когда исправник закончил обыск. Ключ в навесном замке провернулся с трудом.
В комнате пахло пылью. От чугунной печурки в углу к окну отходило колено трубы, как от самовара.
— Я не прошу тебя выбирать между долгом и мной, — сказала я тихо. — Это было бы нечестно.
— Замолчи.
Он шагнул к печи. Рывком, с лязгом, снял жестяное колено.
В нос ударил запах сажи. Кир… исправник сунул руку в трубу и вытащил продымленную тряпку. Рубашка. На рукаве, испачканном копотью, виднелось бурое пятно.
Мы встретились взглядами, и столько боли было в его глазах, что я не выдержала, опустила ресницы.
Правильно ли я поступила, рассказав? Не уподобляюсь ли неверному мужу, который признается жене в измене, чтобы «облегчить душу» — не думая о том, что теперь ей нужно что-то решать, как-то жить с этим грузом?
Я не знала ответа.
— Я не знаю… — эхом моих мыслей отозвался Кирилл. — Мне нужно… обдумать все это.
