Читаем без скачивания По следу Саламандры - Глеб Сердитый

Механик подумал немного и прогулялся вдоль стены. На каждой шторке каждого окошка весьма схематично, но вполне узнаваемо в разных сочетаниях были мелко запечатлены костер, текущая вода, дракон, тигр, птица с пышным хвостом, горы, какие–то цветы и много чего еще. Сочетания не повторялись. А еще на каждой шторке были темные круглые пятна разных размеров, но все с квадратными просветами в центре. Где четыре пятна, где три.

Карсон почесал в затылке. Нужен меняла! Он догадался, что кругляши с дыркой — мелкие монеты Восточной Империи. Такой валютой он не обладал. На карманные расходы у него имелись во множестве только кредиты родного синдиката.

Перетаптываясь на месте, он сделал полный оборот вокруг себя, осматривая весь невеликий зал еще раз.

Ах вот как! Меняльная машина! Восточная диковина…

Справа от входа в нише стоял массивный шкаф. На его передней стенке было множество ящичков, будто картотечных, с изображением кредитных билетов мелкого достоинства всех крупных синдикатов Мира. А слева торчал рычаг.

Под «картотечными» ящичками было гнездо… Карсон прикинул порядок действий, получалось похоже на игральную машинку.

Он отыскал нужный кредитный билет с изображением огромного термоплана, выдвинул соответствующий ему ящичек. Лишь просунуть купюру — и в машине сразу что–то чирикнет и зашуршит, заурчит, почти как в животе Карсона. Вложил в ящичек аккуратно расправленный кредит. Задвинул ящичек и без долгих колебаний дернул книзу рычаг…

— Ух ты! — не удержался он.

В машине тренькнуло, звякнуло, крутанулись колесики с аляповатыми восточными циферками, отображая достоинство проглоченного кредита, показалось даже, что недра аппарата озарились радостными вспышками и через мгновение в гнезде снизу очутился маленький шелковый мешочек, богато звякнувший.

Карсон отметил, что приобрел новый жизненный опыт.

Трезвая жизнь начинала приносить удовольствие!

По хулиганской своей привычке он примерился, с какого бока вдарить кулаком, чтобы раскурочить аппарат, в который небось денег немало напихано. Но ничего такого делать не стал, а взял мешочек, потянул за шнурок и ознакомился с содержимым.

Действительно — мелочь восточная — медяки с дырками. Эх, и мудреная машинка, подивился Карсон, знавший, что на Востоке изощрились делать всякую техническую ерундовину, которая достойному господину — разве что для смеху. Причудливо же они живут. Вот побывать бы на Востоке! Да не в военной форме, а с саквояжем и тростью. Тоже ведь цель в жизни для непьющего человека! И цель вполне осуществимая. Только язык бы немного выучить. Толмачей Карсон недолюбливал. Не доверял. А народ на Востоке каверзный и прехитрый. С ними без языка можно и маху дать!

Он достал из мешочка одну монету в пять «чего–то там», другую в десять «как, бишь, у них это называется?» и примерил их к пятнам под окошками.

Хмыкнув про себя, он еще раз прошелся, рассматривая рисунки и считая пятна, затем вернулся к узкому ящичку и решительно уложил в углубления две монеты одного достоинства и одну достоинства повыше. Уложил и задвинул ящичек в стену. Ну, что за медяки они мне могут дать? Что–то тут же звякнуло там, за стеной, продолжившись коротким колокольным разнобоем.

Затем он подошел к третьему слева окошку, шторка которого была сомнительно украшена изображением выглядывающей из каких–то зарослей толстомордой рыбы с выпученными глазами, увенчанной короной солнечных лучей, и решительно повернул бутон хризантемы.

С минуту ничего не происходило, затем вновь звякнуло, приглушенно забулькало, коротко зашипел пар и из стены рядом с окошком выскочил красный флажок с белой хризантемой в центре. Механик хмыкнул и с некоторой даже опаской поднял шторку. Ага!

Карсон получил штампованную из пальмового листа тарелку с выдавленным на дне драконом, которого он сначала нащупал на дне, а потом разглядел, приподняв тарелку выше бровей. А на ней — жареную рыбу и запаренную горку водорослей. Здесь же, завитая мелкой бестией, лежала лапша и кружочки маринованной свеклы и моркови.

Пахло аппетитно, пускай и непривычно.

Карсон поставил еду на стол. Медяков осталось еще много. Он подошел к другому окошку, с самым непонятным рисунком и, повторив операцию, получил самое непонятное блюдо: горку белых отварных бантиков из муки, политых маслом и присыпанных зеленью.

Взял двумя пальцами брезгливо один из бантиков и отправил в рот. Заранее морщась опасливо, раскусил и начал жевать.

— Это же выходит, — в изумлении уставясь на тарелку, молвил он, — вроде как тоже лапша, но внутри у ней крабовое мясо. И как же это они их лепят?

Он экспериментировал, пока мелочь не кончилась.

В результате уставил стол пятью тарелками с разной снедью, из которой он мог опознать только первое и последнее блюдо: рыбу и зажаренную до хрустящей корочки крошечную тушку птицы с гарниром из той же лапши и солений.

— Эх, едоки, — окинув взглядом стол предстоящего пиршества, сказал здоровяк. — А где же каша? Каштаны где? Где грудинка и окорок? А капустки? Бобов? Осьминожков, жаренных в сметанке с грибами, а? Ну, хозяин невидимый, сетовать не буду — как смог, ты меня уважил. Да будет светел и сытен путь достойного мужа, ветра благоприятны, а попутчики веселы.

С этими словами, достав из внутреннего кармана футляр с серебряным столовым прибором, он принялся за еду.

Через какое–то время, он и не заметил когда, в зале оказалась стайка низкорослых восточных моряков, смотревших на гиганта с опаской. Они брали себе по одной–единственной тарелке и рассаживались поодаль. Карсон приветливо помахал им серебряной ложкой.

Жизнь пока налаживалась. А там посмотрим.

Двое на крыше.

Ах, какой ветер сегодня! Порывистый. Холодный.

На восьмиугольной галерее, окружающей знаменитый шпиль, венчающий громаду Мулер–Билдинг, стояли двое.

Один из них — высокий — был одет в костюмчик с чужого плеча, будто для балагана: широкие, но коротковатые темно–серые брюки в светлую полоску и короткий светлый сюртук. На голове его возвышалась мятая шляпа с вислыми полями. Весь вид этого человека говорил о том, что он переживает не лучшие времена, но из последних сил пытается выглядеть респектабельно. Правда, он уже не отдает себе отчет в том, насколько жалкий результат дают эти попытки.

Видно было также, что от пребывания на крыше Мулер–Билдинг он не в восторге.

— Послушай, Билли, — говорил он своему напарнику, — может быть, закончим на этом? Ты убедил меня. Я верю, что ты готов помыть это окно, но делать этого не нужно. Это опасно! Я не хочу, чтобы ты рисковал…

Тот, кого называли Билли, был на голову ниже говорившего и заметно склонен к полноте. Но широкие тяжелые плечи и мускулистые руки ясно давали понять, что мы имеем дело с физически исключительно сильным человеком.

— Джефф, дружище, — отвечал он. — То, что пари заключено под хмельком, не отменяет его. Даже наоборот! Человек всегда должен отвечать за слова, произнесенные им. Иначе он ни за что не отвечает. А кому нужен такой человек? Нет, дружище, я должен вымыть это окно. Это и тебе, и мне будет уроком. А когда я закончу, мы вместе сходим куда–нибудь и отметим это на выигранные мною деньги.

— Да вот они, твои деньги! — взмолился долговязый Джефф. — Я готов отдать их тебе теперь же! Только не нужно карабкаться по стене. Мы прямо сейчас можем начать отмечать твою победу.

— Нет, дружище Джефф, — покачал головой Билли, — такой победы мне не нужно! Подстрахуй…

И с этими словами начал спускаться с крыши, отталкиваясь ногами от стены.

Чуть ниже его спускалось ведерко с раствором для мытья стекла и специальная щетка. Он подготовился по–настоящему и собирался действительно мыть окно, а не просто показать, как он это мог бы сделать. Джефф с перекошенным от страха и отчаяния лицом придерживал веревку на всякий случай.

Смысл спора заключался в том, что придуманная Билли остроумная система для спуска по веревке из верхних этажей многоэтажных зданий проста, удобна и надежна. Она, без сомнения, позволит не только спастись из здания в случае пожара, даже нетренированному человеку, но и помыть окно на тридцатом или сороковом этаже такой громады, как, например, Мулер–Билдинг.

Джефф сказал, что это преувеличение, и довольно безответственное.

Присутствующие при этом приятели и просто случайные слушатели немедленно разделились на две группы. Одни встали на сторону Джефферсона, утверждая, что человек, подвешенный на веревке, — это человек, подвешенный на веревке. И то, как остроумно он подвешен, сути не меняет. И если спуститься, скажем, с десятого этажа на ней еще можно, то повиснуть на высоте двадцать восьмого этажа и что–то при этом делать — решительно невозможно. Сама такая попытка сопряжена со смертельным риском.

Другие настаивали на том, что если Уильям что–то говорит, то, вернее всего, так оно и есть. Эта позиция дает представление о том авторитете, которым пользовался этот некрупный человек, но сути дела прояснить не может. А потому Уильям вынужден был вызваться подкрепить свои слова делом, но только завтра и на трезвую голову.