тяжких, в трудах да молитвах время провожу. И, княжна, не ведаю, поверишь ли, но счастлив я. Вкушаю днями один хлеб ржаной, а по субботам да воскресеньям – сочиво[240]. Не один я – обитель здесь, в пещерах, ныне создана.
Предслава не выдержала и прошептала:
– Да проклят пускай будет Болеслав и иже с ним!
– Негоже тако, госпожа! – Моисей внезапно встрепенулся. – О прощении их молю я Всевышнего. Сам же давно простил всех мучителей своих. Так должен, мыслю, добрый христианин поступать.
Предслава, смутившись, потупила взор.
– Может, брате Моисей, помочь тебе чем? – предложила она. – Серебро имею. Вклад в монастырь ваш внесу.
– Не надоть нам ничего, добрая госпожа. Рад, что вижу тебя, молодую, цветущую. Вон, верно, и чадо твоё. – Угрин указал на Владимира, который, облачённый в тулупчик изумрудного цвета, пробирался, проваливаясь ногами в снег, к матери.
– Ещё вот что скажу. Брат мой, Ефрем, ныне в Новом Торжке – место такое под Новгородом. Искал он на том месте, на Альте-реке, где твой брат Борис и мой брат Георгий пали под мечами убивцев алчных, тело Георгиево. Но лишь главу его обрёл. Увёз её с собою на Тверцу-рецу да захоронил. И поставил рядом странноприимный дом. Тамо топерича и обретается, странников, калик перехожих привечает, кормит да поит.
– Георгий! – тихо выдохнула Предслава.
Вспомнился ей тёплый вечер в саду под липами, внезапно вспыхнувшее яркое чувство, слова Георгия, их прощание, и слёзы сами собой покатились из её глаз.
«Сребром одарю обитель сию», – решила она твёрдо и наскоро распрощалась с Моисеем.
Опять столкнулась она с прошлым, с тягостными воспоминаниями, хотя ничто в нынешнем Киеве не походило на прежнюю жизнь – и крепостные стены, и дома, и храмы были здесь новыми, чужими. Вообще, город стал краше, нарядней, светлей, но это был не её, Предславин, Киев – слишком многое здесь изменилось со времени её отрочества и юности. Но всё же нет-нет да и проскользнёт что-то былое, ушедшее, возникнут перед очами люди, которых она когда-то знала, и тогда нахлынут в сердце добрые и злые воспоминания.
Вот и в этот день – сначала была встреча с Моисеем Угрином, а немногим позже, когда воротилась Предслава на княжеское подворье, выскочила ей навстречу из крытого бычьими шкурами возка полная рослая жёнка в беличьей шубе. Бросилась на шею со слезами и смехом, облапила пухлыми ручищами, стойно медведица. Королева узнала Хвостовну.
– Рада тебя зреть, – сказала Предслава, с трудом вырываясь из её крепких объятий. – Слыхала, живёшь хорошо, муж у тебя – ближний Ярославов боярин.
Хвостовна улыбалась, кивала головой. Вслед за ней из возка повыскакивали гурьбой чада мал мала меньше. Все они были одеты как боярчата, в зипунчики и шапки на меху.
– Все – мои, – похвасталась Любава. – Пятеро. Ещё двое малых в терему остались.
Дети окружили её шумной ватагой, весело галдели, хватались ручонками за края материной шубы, Хвостовна отгоняла их, беззлобно ругаясь:
– Кыш, оглашенные! Не дадут с подругою поболтать!
«Тож мне, подруга выискалась!» – Предслава презрительно хмыкнула.
Она провела Хвостовну и её отпрысков в свой покой, держалась спокойно, ровно, рассказывала о себе. Но близости, на которую, по всей видимости, надеялась боярыня, не получилось. Глядя в рыхлое, курносое, густо покрытое белилами лицо заматеревшей дочери Волчьего Хвоста, Предслава живо вспоминала, как стелилась она перед Святополком, как уговаривала её выйти за Болеслава Польского, и проникалась к этой толстой разодетой жёнке скрытым презрением. Лишь из вежливости принимала она Хвостовну у себя.
Королева вздохнула с облегчением, когда Любава наконец оставила её в покое и поспешила к себе домой.
…С Киевом надо было прощаться. Не хотелось Предславе задерживаться здесь, в этом ставшем чужим стольном городе Руси. Дела звали её в Чехию. Напоследок королева вместе с двумя сёстрами – Мстиславой, которая тоже приехала с ней из Луцка, и самой младшей пятнадцатилетней Доброгневой, – направила стопы на заборол крепостной стены, в то место, откуда был хорошо виден могучий Днепр (Славутич).
Втроём они стояли на круче на ветру, вглядывались в необозримые лесные просторы за гладью реки, держали друг дружку за руки, любовались грозным вспенённым Днепром, который гневно бросал на берег белые барашки волн. Видно, чуял, что скоро оденет его ледяной панцирь и уснёт, онемеет он до будущей весны, чтобы потом проснуться и с яростным грохотом напомнить всем о богатырском своём нраве.
– Всего девять нас было, дочерей у князя Владимира, – вспоминала Предслава. – Иных уж и в живых нету. Прямислава вон померла на чужбине, троих деток народив угорскому князю Ласло Плешивому. Жаль её, красивая была. И весёлая такая. Анастасия – та тоже в Угрию попала. Другие – за мужей отцовых отданы были. Которые старше, дак тех я и не ведала вовсе. Всех нас судьба разбросала. Я – в Праге, ты, Мстислава, в Луцке, постриг приняла. Скоро и тебе, Доброгнева, жениха подыщут. Брат Ярослав на то намекал.
Мария-Доброгнева, небольшого роста, полненькая отроковица, с серьёзным видом хмурила чело. Видно, Предслава права. Недалёк день, когда и она разделит участь старших своих сестёр.
Тонким голосом Предслава затянула грустную песнь. Сёстры подхватили её, и поплыли над кручей, над вечерним Киевом чарующие звуки старинного девичьего плача о несчастливой земной судьбе, о жизни, лишённой высокой, светлой и чистой любви и наполненной мелкими суетными заботами.
Глава 67
С годами былая нежность Володаря к молодой холопке остыла, всё чаще овладевала им глухая тоска, всё ожесточённей становился запертый в стенах Угерске-Градиште невольник. Каждый день вспоминал он прежнюю свою жизнь, полную взлётов и битв, злился и проклинал Предславу, которая засадила его в эту красивую золотую клетку. Что остаётся ему теперь? Только одно – попытаться вырваться на свободу. Но как и куда бежать ему? И возможно ли вообще обмануть бдительную швабскую стражу?
Долгими бессонными ночами, утомлённый ласками любвеобильной Божены, смотрел Володарь в тёмный потолок, выглядывал за окно в чёрное звёздное небо и лихорадочно думал, кусая уста: как же ему поступить? Или уж, воистину, лучше умереть, броситься в ров с заборола крепостной стены?! Но нет, погибать в вонючей мутной воде ему совсем не хотелось. Чтобы потом вылавливали его баграми, всего облепленного жирной грязью, холодного, мокрого, жалкого! Нет, не возрадуются недруги Володаря такой его смерти!
Решение, довольно неожиданно, подсказала Божена. Единожды завела она с Володарем откровенный разговор:
– Гляжу, мрачен ты, пан. Чую: скребут у тя на душе кошки. Скучаешь, видать, по свободе, по власти, по охотам и делам ратным. Сидишь тут, меня и вовсе не замечаешь.
