Предслава, как ты мне грамотицу берестяную прислала в Новгород, как упреждала остерегаться Святополка. Благодарен тебе по гроб жизни. Нагрянь убийцы нежданно-негаданно, несдобровать бы мне тогда. Но, слава Христу, минуло лихолетье. Святополк – в могиле, со Мстиславом мир я заключил позапрошлым летом у Городца. Отдал ему левобережье Днепра с Черниговом. Никуда не денешься, брат всё-таки. Да и силы ратной у него много было. А уподобляться Святополку и ему подобным, кровью заливать землю – нет, не годится это. Нынче на Руси настали времена мирные. Печенегов мы разгромили, ляхи восвояси утекли, между собой тоже не ратимся. Вот, думаю, пришла пора у ляхов Червенские земли обратно отнять. Слух есть, усобицы идут в Польше. Вот ты как в Прагу вернёшься, поговори с мужем своим, королём Рыжим. Вместе бы нам в одночасье по ляхам ударить. Думаю, одолеем тогда мы гонористую шляхту да панов спесивых.
Предслава согласилась с предложением брата. Ярослав между тем перевёл разговор на другое.
– Ты, сестра, Киева не узнаешь. Красив и велик стал город. Втрое, а то и вчетверо вырос. Обвели его дубовыми стенами, храмы построили новые, дома. На месте деревянного собора Софии новый поставили, из плинфы, с тринадцатью главами. Ромейские зиждители возводили, и наши им помогали, учились приёмам. Галереи вокруг храма с колоннами, лестницы винтовые на хоры. Изукрасили собор фресками и мусией. Сходи в собор непременно. Полюбуйся чудом этим. Красота неописуемая, словами и не расскажешь, видеть надо. И служат теперь в Софии и в других церквах не еретики вроде Анастаса Корсунянина, но православные попы и дьяконы.
С Ярославом они просидели до глубокой ночи. Было что вспомнить, о чём рассказать друг другу. Князь любовался сестрой и всё никак не верил, что та маленькая златокудрая девчонка в домотканине, которую он знал в детстве, превратилась в такую писаную красавицу.
Рано утром Предслава пешком, в сопровождении только сына, Малгожаты, Эммы и неизменного Халкидония направилась в Софийский собор. Зачарованно смотрела она на розовый, нарядный, словно парящий над землёй храм, щедро украшенный росписью, с галереями по бокам и мраморной папертью. Внутри же собор был ещё более великолепен. Навстречу Предславе из темноты вышла огромная мозаичная Богоматерь Оранта – «Нерушимая Стена» в голубом мафории, в мягком золотом мерцании. Она простирала к небесам руки и словно защищала, оберегала их всех от зла, закрывала Своими дланями, отводила прочь всякую беду. Сверху, под главным куполом, грозно смотрел на Предславу и её спутников Христос Пантократор, Вседержитель. Он будто парил над стенами храма, на величественной высоте, и в глазах Его читалась, наряду со строгостью, неизбывная мировая скорбь.
Ниже по стенам в мусийном разноцветье располагались четыре великих архангела – Михаил, Гавриил, Рафаил и Уриил, – а под ними выступали из полумрака фигуры двенадцати апостолов.
Всё было красочно, нарядно, дух захватывало от этой неземной красы, не верилось, что создана она грешными человеческими дланями.
«Велики и славны дела Твои, Господи!» – сами собой шептали губы Предславы. Такого храма не видела она ни разу в своей жизни.
Стоящий рядом с ней со свечкой в руке пятилетний Владимир запомнит этот собор на всю жизнь, и, как знать, может, как раз эта неземная красота и подвигнет его в грядущем на служение Господу.
Когда гости вышли из собора, у них кружилась голова, было ощущение нереальности увиденного. Для того, чтобы выразить свои чувства, не хватало слов.
После дневной трапезы Предслава, на сей раз в возке, отправилась к высокому заснеженному берегу Днепра. Проехав Берестово – место, в котором умер её отец, королева велела возничему остановиться.
Мягко ступая ногами в тимовых сапожках по снегу, она спустилась вниз, к ещё не скованному льдом могучему Днепру. Вспомнилось, как где-то здесь они вместе с Позвиздом и Златогоркой увидели печенегов. Лёгкая улыбка тронула уста.
Какой-то человек в монашеской рясе, с узкой козлиной бородкой, сильно хромая и опираясь на деревянный посох, поднимался от реки ей навстречу. Вот он, тяжело дыша, остановился перед ней, взглянул исподлобья, отбросил назад чёрный куколь.
– Не признала меня, княжна? – Голос был тонок и незнаком.
Предслава смотрела в высохшее измождённое лицо, всё испещрённое морщинами, на тёмные волосы, в которых проблескивала седина, на чёрные усталые глаза. Она, несомненно, встречала этого человека, но где и когда?
– Вижу, трудно меня признать. Много выпало мне в жизни лиха. Пред тобой Моисей Угрин. Помнишь, светлая госпожа, как укрывала ты меня в тереме своём от Святополковых псов в платье женском?
– Моисей! – Предслава вскрикнула. – Да как же… Как ты тут… Что ж с тобой сотворилось?! Какая беда злая в старца тя обратила?!
– Долго рассказывать, госпожа. Да беда, яко и твоя, – полон ляшский. Тебе Господь помог, избежала ты темниц сырых и ярма тяжкого, мне же послал Бог испытание. Увезли меня с иными пленниками в Польшу, в Гнезно, бросили в оковах в поруб. Томился я тамо цельных пять лет. Молод был в ту пору, силён и на лицо красен. Вот и узрела меня одна полька знатная. Муж у её в походе на Русь погиб, вдовою осталась. Молода и чермна была сия полька. Верно, по нраву ей телесная красота моя пришлась, выкупила она меня у Болеслава, поселила в доме своём. И всяко стала ко блуду меня склонять. И ласками, и угрозами. Но измыслил я твёрдо уже в ту пору иноческий чин принять. Отвергал все домогательства её. Она уж и Болеславу самому на меня жаловалась. Тут как-то раз явился ко мне чернец один, умолил я его, чтоб постриг меня в монахи. Створили тако, а жёнка сия узнала про то, разгневалась и велела кажен день Божий палками меня бить. А потом и вовсе всякий стыд и разум потеряла. Оскопить меня приказала. Ни жив ни мёртв лежал я добрый месяц после сего на соломе в темнице, еле-еле выжил, чуть было Богу душу не отдал. Кровью истёк. С той поры токмо с посохом и хожу. А жёнка та, как проведал я опосля, подговорила Болеслава всех черноризцев из Польши выгнать. Да токмо Господь ить всё сверху видит. – Моисей поднял вверх скрюченный жёлтый перст. – Помер Болеслав, и пошла по земле ляхов смута. Мятеж поднялся, многих панов избил народ. В том числе и полька сия погибла. Ворвались в дом её восставшие, камнями забили насмерть. Меня же выволокли из поруба на свет и отпустили на все четыре стороны. Вот тако и воротился я в Киев. Живу вот тут, над Днепром, в пещерке. Сам её выкопал. Мало-помалу отошёл от ран
