руки дрожали от нетерпения. Ей хотелось всадить меч в грудь брата. Пробить его сердце и насладиться тем, как оно затихает навсегда.
Эйден резко ушел в сторону, пропуская мимо себя меч и Бронвен. Он увидел недоумение в глазах Бронвен, а потом сильно ударил локтем ей в висок и вонзил стилет в бедро. Сестра вскрикнула. Но не от боли, а от удивления, что он каким-то образом сумел её коснуться. Яд начал действовать моментально. Правая нога Бронвен подогнулась, и она упала на залитый кровью пол. Меч выпал из ослабевших рук и Эйден ногой отбросил его в сторону. Пальцы Бронвен лишь цапнули воздух, а зрачки расширись, когда она увидела занесенный над своей грудью стилет. Таинственные символы светились так ярко, что от них болели глаза. Но Бронвен не отвела взгляд. Она с ненавистью посмотрела на брата. Бледного, израненного и грязного. Но удара милосердия не последовало. Эйден медленно убрал стилет и отполз в сторону, пытаясь восстановить дыхание.
– Тебе не хватит смелости, чтобы убить меня, – прошептала Бронвен. Яд парализовал все тело, но говорить она могла.
– Я не собирался убивать тебя, – хрипло ответил Эйден, держась за рану на боку. Меч Бронвен проник глубоко и повредил внутренние органы. Он чувствовал это по особому привкусу во рту. Медному и соленому. – Ты будешь жить, Бронна. Если это можно назвать жизнью.
– О чем ты говоришь? – спросила она и тут же издала мучительный стон. Яд парализовал тело, но не боль. Эйден не ответил. Он подошел к лежащей Бронвен и с трудом поднял её с пола, после чего неловко доковылял до дивана и посадил сестру на дорогие шелка. Затем опустился перед ней на колени и взял её руки в свои.
– Я убил её, Бронна. Убил свою мать, которая так и не смогла обнять меня и сказать, как ей больно. Я убил Кати, которая выхаживала её. А потом сжег наш дом, – ответил Эйден. – Но ты и так знаешь об этом. Почему ты не даровала ей милостивую смерть? Она всегда была добра к тебе и считала своей дочерью.
– Рассчет, – прошептала Бронвен. – Я следила за тобой. И когда никто не верил сказкам пьяного циркача, я поверила. Я знала, что однажды ты вернешься и попробуешь отыскать меня. Но сначала ты найдешь свою мать, и я совершила ошибку, когда понадеялась на то, что Черная десятка сможет остановить тебя. Но довольно болтовни. Делай то, за чем пришел.
– Я всегда задавался вопросом, – тихо ответил Эйден. – Почему ты так любишь житие святого Парра. Тебе было плевать на историю, тебя не интересовало военное дело. Но я нашел ответ, когда вернулся в наш дом и увидел свою мать. Святой Парра не был святым. Он был садистом, больше всего любившим причинять боль. Как ты и твой мертвый сын, оттачивавший навыки на слугах. Ты получала наслаждение от чужой боли, поэтому не убила меня, а продала в рабство. Осознание того факта, что со мной будут обращаться, как с животным, радовало тебя, Бронна.
– Так убей меня и сдохни сам, – зло процедила сестра. – Далеко ты не уйдешь, а Людвиг уже спешит сюда с Черными десятками. Еще один бой ты не вытянешь, братец.
– Ты права. Но убивать я тебя не буду. Об этом меня просила Кати. Об этом меня бы попросила и мать, если бы могла говорить. Ты будешь жить. Если это можно назвать полноценной жизнью…
– Ты не посмеешь! – побледнела Бронвен. Эйден вздохнул и вытащил стилет из ножен. Затем наклонил голову сестры, нашел нужную точку между вторым и третьим позвонком и мягко вогнал лезвие в шею. Бронвен дернулась, а потом обмякла. Он аккуратно уложил её на диван, затем расстегнул блузку и равнодушно отрезал стилетом сосок, который убрал в черный бархатный мешочек. В глазах сестры блеснула боль, слеза стекла по бледной щеке, но Бронвен не издала ни звука, когда лабранская сталь отсекла плоть.
– Ты не сможешь обнять дочь. Не сможешь сказать, как сильно её любишь. Возможно тебе повезет, и она проявит к тебе то же милосердие, что я проявил к своей матери, – тихо произнес Эйден, убирая стилет в ножны и доставая из нагрудного кармана высушенный цветок. Положив его ей на грудь, он развернулся и, хромая, отправился к выходу. Сердце убийцы пусть и билось неровно, но в нем не было больше ненависти. Только усталость и чудовищная грусть.
*****
– Милорд, дом чист. Если не считать трупов. Мы нашли еще троих в гостевом крыле. Служанка спит, а наши… наши уснули навечно, – доложил лорду Людвигу Адерниму старший Черной десятки. Мужчина растерянно кивнул и погладил дрожащей рукой голову своей дочери, которую прижимал к груди.
– Брона? – коротко спросил он, подняв взгляд на окно, в котором горел свет.
– Она жива, милорд. Но, как бы это сказать…
– Говори, как есть!
– Она дышит, но не двигается. Еще… еще, милорд, её грудь в крови, а из раны торчит цветок.
– Цветок?
– Да, милорд. Роза. Странная роза. Когда мы обнаружили госпожу, роза была сухой и серой, а сейчас…
– Она живая и красная, – закончил за него лорд Адерним. Перед глазами появилась старая нянька, часто рассказывавшая ему и брату о таинственном острове Лабран и Белых масках. И о лабранской розе, которая умерев, оживает вновь, если дать ей испить крови. Тогда он еще не догадывался, что страшные сказки окажутся реальностью. Вздохнув, мужчина снова погладил девочку по голове и повернулся к старшему десятки. – Пусть слуги уберут дом и трупы. Вызовите милорда Прево, лекаря его милости. Скажите, что его зову я. Пусть не медлит.
– Да, милорд, – стражник помялся и тихо спросил. – А с убийцей что?
– Его нашли?
– Нет.
– Значит, контракт выполнен, и он бежал.
– Мы можем прочесать улицы, милорд, – попытался было вставить стражник. Но лорд Людвиг Адерним мотнул головой и, оттеснив страшего десятки в сторону, вошел в дом. Он обернулся на пороге и задумчиво посмотрел на стражника.
– Эйден. Брона назвала это имя. Я хочу знать о нем все. Он был её братом.
*****
Рамина испуганно вздрогнула, когда послышался скрип со стороны окна, а затем на пол упало что-то тяжелое. В нос ударил тяжелый запах крови и пота, но девушка переборола страх, выбралась из кровати и наощупь двинулась вперед. Её пальцы коснулись чего-то горячего и липкого, а затем до неё донесся тихий стон и знакомый голос хрипло произнес:
– Воды…
– Господин? – пальцы лихорадочно забегали по телу. Рамина чувствовала порезы, чувствовала липкую горячую кровь, но тут её руку сдавила
