Глава 27
Неаполь, февраль 1816 года
Квинлан нетерпеливо мерил шагами галерею длиной восемьдесят футов. Он уже знал точное количество черных и белых мраморных плит на полу, так как за последний месяц часто проводил время подобным образом. Только сегодня за час он трижды прошел галерею из конца в конец. Вряд ли в жизни существовало нечто, что он ненавидел сильнее, чем ожидание. К своему ужасу, он обнаружил, что склонность опаздывать являлась самым большим недостатком Кетлин Джеральдин.
Кроме этого, он обнаружил еще кое-что. Она великолепная собеседница, мастерски умеющая обсуждать достоинства Чосера и Свифта, Данте, Байрона и Шелли. Ее понимание его творчества и интриговало Квинлана, и льстило ему. Она дискутировала пылко, страстно, однако всегда проявляла к нему исключительно научный интерес. Когда он поднимал какую-либо тему, ее обычно твердый взгляд загорался эмоциями. Этого было достаточно, чтобы лишить его покоя на всю ночь. Она была увлечена им не меньше, чем он ею. Так почему же она не признает этого?
Квинлан не мог решить, что именно питает его нетерпение-то ли стремление быть с нею, то ли ее нежелание демонстрировать такое же стремление быть с ним. Он заметил, что она никогда не заставляла ждать Франкапелли, и завидовал их не омраченным сложностями отношениям. Граф часто служил буфером между ними. Сегодня он отсутствовал, отправился в Милан на прослушивание сопрано для своей новой оперы.
— Это противоречит здравому смыслу!
Квинлан посмотрел на длинную широкую лестницу, ведущую на третий этаж, и принял решение. Он устал играть роль терпеливого обожателя, который чувствует себя безмерно счастливым лишь от одного милостивого взгляда возлюбленной. Его утомили попытки завоевать ее доверие. Он покажет ей, как велика его любовь.
— Будь проклята эта любовь! — пробормотал он, поднимаясь по лестнице. Его галантность почти полностью испарилась под иссушающим жаром эмоций, которыми он уже не мог управлять.
Замечательно! Возмутительно! Когда правда откроется, он превратится в посмешище в глазах своих друзей. Ну и пусть. Женщина, которую он даже по-настоящему и не целовал, завладела его сердцем. К нему пришла любовь.
Это было абсолютно новое для него чувство. Он не очень хорошо представлял, как вести себя в подобных обстоятельствах. Но знал, что нельзя сидеть сложа руки.
Ему не было известно, где находятся комнаты Кетлин, однако он достаточно часто видел, как она спускается по левой лестнице.
Ему не составило труда найти ее. Оказавшись в коридоре, он пошел на веселый женский голос и смех и открыл последнюю дверь.
Они были одни. Мать с дочерью на руках сидела в кресле с высокой спинкой. Их заливал свет полуденного солнца, проникавший через арочную дверь на террасу. Огненные волосы Кетлин были собраны в простой хвост и стянуты лентой. Ее бледно-голубой халат был расстегнут и сполз с одного плеча, обнажив округлую грудь. К груди была прижата головка младенца, покрытая темно-каштановыми кудряшками.
Замерев в дверном проеме, Квинлан услышал тихое причмокивание и увидел, как из-под пеленки появилась крохотная розовая ручка и с жадностью вцепилась в материнскую грудь.
— …какая у меня милая доченька! — донесся до него восторженный голос Кетлин, которая наклонилась и поцеловала малышку в темную макушку. — Ты настоящая красавица.
Раньше он бы посмеялся над этой прозаической картиной семейного счастья. Конечно, свет воспринял бы поведение Кетлин как недопустимое. Но Квинлана почему-то охватило щемящее чувство тоски. Вид кормящей матери тронул его до глубины души, хотя он бы никогда не признался в этом.
Он не мог утверждать, что его мать прижимала его к себе с такой же любовью, вернее, был уверен в том, что не прижимала. Как большинство детей из аристократических семей, его сразу после рождения отдали кормилице. Насколько он помнит, никто никогда не убаюкивал его с такой нежностью, как Кетлин свою дочь, воркуя над ней на странной смеси английского, ирландского и даже итальянского.
Квинлану стало немного стыдно за то, что он подсматривает, но он не мог заставить себя уйти. Его взгляд устремился на профиль Кетлин. Как хорошо ему знакомы эти нежные черты! Он постоянно думает о ней, она пробуждает в нем мечты, превращающие его жизнь в пытку. Он еще не знает, что будет делать со своим чувством к ней, зато отлично понимает, что это чувство в значительной степени осложнит его существование.
Внезапно Кетлин подняла голову и улыбнулась.
— А, виконт. — Она покраснела, но не от смущения. Ее взгляд смягчился, но не потому, что она увидела его.
— У нас с вами свидание, графиня.
— Разве? А я забыла.
Квинлан ощутил острый укол там, где находилось его «я»: она даже не извинилась и не выразила сожаления из-за того, что забыла о встрече! Не дожидаясь приглашения, он вышел на террасу, украшенную цветами и деревцами в горшках.
— Я не привык к тому, чтобы нарушали мои планы, — с необъяснимой грубостью заявил он. Обычно, даже разгневанный, он соблюдал правила приличия.
— Вы аристократ, — спокойно сказала Кетлин. — Считаете, что другие должны менять свои планы ради того, чтобы услужить вам. — Она посмотрела на дочку и, что-то ласково проговорив ей, добавила: — Здесь же балом правит Грейн.
Квинлан заставил себя проглотить готовые сорваться с языка возражения на ее отповедь. Ей нравится подчеркивать, что он аристократ, а она простая дворянка, к тому же ирландка. Почему ей в голову не приходит, что его высокое положение обязывает ее держать свое мнение при себе? Если сравнивать ее самонадеянность и его высокомерие, на которое он имеет право по рождению, то она может дать ему сто очков вперед!
— Мы еще успеем на праздник в бухте.
— Я вынуждена отказаться. — Кетлин улыбнулась какой-то своей мысли. Если бы она так улыбнулась ему, он бы смягчился. — У Грейн режутся зубки, поэтому она капризничает.
Квинлан позавидовал малышке, темноволосая головка которой уютно лежала на материнской груди.
— Мне кажется, она замечательно себя чувствует. Мы уйдем ненадолго. — Произнося следующие слова, он заставил свой пленительный голос звучать как можно более убедительно: — У меня для вас сюрприз.
Кетлин подняла на него глаза. Мечтательное выражение на ее лице не имело к нему ни малейшего отношения.
— Что вы сказали?
От возмущения у Квинлана раздулись ноздри. Она так поглощена своим ребенком, что обращает на него внимания меньше, чем на муху! Кажется, у него появился соперник.
Снедаемый любопытством, он придвинулся поближе к ее креслу, чтобы рассмотреть своего соперника, вернее, соперницу. Завернутая в тончайшую как паутинка шаль, малышка оказалась крохотной.
