формально принадлежащее Туровскому княжеству, жестко берется в киевский кулак. Все та же концепция, что и при двух предыдущих великих князьях, – Турово-Пинские земли пребывают в области великого княжения, и плевать, что в Турове теперь свой полноправный князь есть.
По-любому, сотня сопляков с самострелами, вылезшая из Погорынья, в этих раскладах фигурировать не могла ни в каком виде. А если пацаны порушили, даже из самых лучших побуждений, какие-то планы Авдея, основанные на киевских инструкциях? Трындец! Даже и прозвания спрашивать не станут. Причем убивать этого самого Авдея в сложившейся ситуации совершенно бессмысленно – пользы никакой.
Дальше Мишка слушал не то чтобы невнимательно, но уже без того интереса, что в начале допроса Гоголя – по сравнению с обрисовавшимся попадаловом все остальное казалось мелкой суетой. А Егор, кажется, ничего не понял и продолжал «доить» боярина Василия.
Впрочем, ничего особо важного Гоголь не рассказал. Покинув конвой с добычей, Всеволод не выдержал и одного дня скачки – ближе к вечеру его пришлось перекладывать на носилки, однако, пребывая в сознании, он запретил поворачивать обратно, движение продолжилось, но уже медленнее. На подходе к переправе князь впал в беспамятство. Жар, бред да еще под дождь попали… С подворья Кривого боярин Авдей разослал трех человек. Одного – искать лодку, чтобы везти князя по воде, а не трясти в носилках. Еще двух – гонцами. Куда и с какими вестями, боярин Гоголь не знал. Можно было предположить, что одного в Городно – упредить, что князь недееспособен и принять участие в освобождении семьи не сможет. Второго… вот тут вопрос. Мог, конечно, послать к конвою – объяснить ситуацию и предупредить, что требования шантажистов надо исполнять и дальше. Но мог же и в Киев! Далеко, правда, но в таких делах начальство надо держать в курсе обязательно, тем более, что должность князя Городненского могла вот-вот оказаться вакантной. В связи с умертвием, так сказать…
Но тут приперся Мишка Лисовин со своими щенками и все обгадил! Людей побили, самого боярина Авдея отметелили до полного «не комильфо», да еще и князя взялись лечить! Могут ведь и вылечить сдуру. А так все было хорошо!.. Или плохо? Ответ знал только боярин Авдей. И еще о многом, что было неведомо Гоголю, тоже знал только Авдей, например, куда именно направлялся князь Всеволод с двумя десятками дружинников или где держат похитители княжье семейство.
Удастся ли разговорить боярина Солому после всего, что произошло? Пытать-то «око Мстиславово»… того – чревато. Такую мысль высказал Егор Мишке вслух, не стесняясь присутствия Гоголя. Возразить было нечего, как на высказанное, так и на подразумеваемое: «Ну на хрена ж вы, сопляки, княжьего ближника так измордовали?»
И тут Василий Гоголь, видимо, поняв затруднение Мишки и Егора, «порадовал». Оказывается, гонец, прискакавший из Городно, жив и сидит в сарае вместе с другими пленниками. Уж он-то все знает. Надо его допросить!
Ох, как Мишку перекорежило от этих слов! Егор даже дернулся удержать молодого сотника, чтобы тот не кинулся на Гоголя. Слякоть же, а не человек – отдать своего на допрос и пытки! Вот так просто взять и заложить верного воина, гнавшего сюда с вестью от самого Городно, чуть живого от усталости, но пошедшего вместе со всеми выручать княгиню с детьми. Настаивать на немедленном допросе…
Казалось бы, все можно понять: беременная жена – из-за любви мужчины порой на что угодно способны; чувство долга – честный воин обязан употребить любые средства для спасения княгини… Но в том-то и дело, что Гоголь в Мишкиных глазах не был ни мужчиной, ни честным воином! И ни при чем здесь были ни «понятия», усвоенные при отсидке в Крестах, ни традиционная в России нелюбовь к стукачам. Мерзость поведения Гоголя заключалась даже и не в том, ЧТО сказал этот «утконос», а КАК сказал – было отчетливо видно: позволь ему, и сам, своими руками, будет пытать гонца. И ведь отмажется потом, гнида, – все, мол, сделал для того, чтобы княгиню с детьми спасти!
Как-то по-особому вдруг стали понятны рассказы фронтовиков о том, что попавшихся власовцев или полицаев чаще всего до особого отдела и не доводили – мочили по-тихому и с чувством своей полной правоты. А уж воспоминания об «общечеловеках», призывавших «международную общественность» ввести экономические санкции против собственной страны…
Короче, правильно понял Егор Мишкин порыв… Взял боярина Гоголя за шиворот и потащил к сараю с пленными – укажет, мол, гонца. А Мишка остался сидеть, где сидел.
«Попала собака в колесо – пищи, но бежи», ибо деваться некуда, положение безвыходное – самое время вылезать на свет божий Лисовину-берсерку, однако почему-то не вылезает… Атанде-с[30], сэр, а действительно ли безвыходное? Продолжая вашу аналогию, позволю себе заметить, что, хотя скорость и направление бега от вас не зависят – колесо есть колесо – пищать-то можно по-разному! Начиная с просто «писка обыкновенного» и кончая вполне осмысленными словосочетаниями в тональности свыше двух с половиной тысяч герц. Более того, эти осмысленные словосочетания, если уж позволить себе и вовсе свободный полет фантазии, могут носить не только матерно-протестный характер, но и командно-распорядительный! И пофиг веник, что команда отдается писклявым голосом, лишь бы подействовало.
А если еще раз вспомнить французов, коли уж начали, то, пользуясь выражением «noblesse oblige» – «положение обязывает», – можно и вообще сделать вид, что так все и должно быть. Пищу – значит, надо! В приложении же к сложившимся обстоятельствам, прямо-таки стопроцентно вписывающимся в сюжет рыцарского романа – княгиня с детьми томится в плену у злодеев, – сам собой напрашивается более углубленный анализ этого крылатого выражения. Noblesse – дворянство, следовательно, «дворянство обязывает», а просто noble – благородный, то есть «благородство обязывает». И ежели вы, сэр, благородны, извольте кидаться на спасение слабых и беззащитных, почитая за честь сложить, если придется, вашу буйну голову. Ну а такой прозой, как головы доверенных вам мальчишек, можно и пренебречь, ибо… в соответствующих литературных произведениях благородные герои так и поступают.
А может, хватит пургу гнать, сэр? Неохота вам решение принимать, вот и извращаетесь. Понятно, в общем, но решать-то придется, никуда не денетесь. Для начала будем считать, что спасение княжеской семьи – наиболее нравственное решение. Каким же тогда будет наиболее рациональное? Вот именно: дождаться, пока для транспортировки князя Всеволода пригонят лодку (или самим ее где-то добыть), да и линять отсюда, пока жареным не запахло. Задание лорда Корнея вы даже перевыполнили, и от добра добра не ищут.
А если князь помрет? Тогда получается, что княгиню надо все-таки спасать – хоть какая-то компенсация. Но может ведь и не помереть…
