вокруг нет ни домов, ничего. Люди сюда не приходят. Лишь мне одному известно об этом месте, где можно передохнуть.
– Ох, простите, что потревожил ваш покой. Но, боюсь, некоторые обстоятельства вынуждают меня ненадолго задержаться здесь. Вы позволите?
Чрезвычайная вежливость юноши разбудила в Воне еще больший интерес. Какое же лицо у человека с таким голосом и такими манерами? Совсем позабыв прежнее раздражение, он ласково ответил:
– Я люблю бывать здесь, но эта земля мне не принадлежит. Любой вправе насладиться лесами и водой, так к чему тебе позволения?
– Благодарю, что смотрите на это так. Тогда, может, хотите присесть и освежить горло?
Вон охотно принял приглашение и присел на шерстяное покрывало. Юноша положил перед ним большой кожаный мешок, снятый с верблюда. Вон внимательно наблюдал за руками молодого человека, когда тот доставал из мешка тонко выпеченный лаваш, баклагу с напитком и фрукты. Длинные пальцы его были изящны, движения – аккуратны и точны. Одни лишь руки виднелись из-под ткани, да и те выглядели привлекательно.
– У тебя с собой прекрасные блюда, – сказал Вон, понюхав вино, налитое в небольшую деревянную чарку, и приподнял уголки губ.
– Алкоголь мне приготовила мама. Вино помогло ей восстановить силы в пустыне.
– Вот это да, никогда не видел женщин среди торговцев.
– Мы не торговцы, – кратко ответил ему юноша, осторожно закрывая баклагу с вином. Чтобы развеять настороженность доброго, но не вполне доверявшего ему юноше, Вон осушил напиток одним глотком и первым поведал о себе:
– Я упасака[117] Хэин. В молодости мне довелось побывать во многих местах, но теперь душа просит спокойной жизни, вот я и живу здесь в уединении, коротаю дни за чтением.
Он и правда побывал во многих известных храмах по всей огромной империи и многое узнал о различных местах и обычаях. Ладони у юноши были небольшими, а значит, тот пока был совсем юн. Вскоре молодой человек увлекся рассказами старика. Заметив, что тот теперь испытывает к нему симпатию, Вон наконец спросил:
– Не рановато тебе отправляться в дальние странствия? Голос у тебя высокий, не изменился пока.
– Мне пятнадцать. Я совсем не ребенок.
Вона насмешили возражения юноши: «Говорит, совсем не ребенок, а сам еще так молод!» Хотя и сам он в свои пятнадцать считал себя взрослым. Сдерживая улыбку, он поспешил извиниться:
– Ты прав, прости! Я начал свое паломничества, когда мне было далеко за тридцать, поэтому ты и впрямь можешь считаться взрослым. Однако редко кто из странников выбирает столь уединенные места. Особенно молодые люди, не правда ли? Они обыкновенно отправляются туда, где множество людей, товаров и храмов.
– Случилось кое-что, чего я не ожидал, – в смущении прищурил он глаза – единственное, что было видно из-под ткани у него на лице. – Я прибыл сюда по делу, но тотчас увидел, как чиновник колотит жителей деревни. Я не смог пройти мимо и вмешался: ударил его. Он убежал, держась за свое окровавленное лицо, а теперь, должно быть, кличет стражу. Вот я и отправился туда, где меня не заметят.
– Молодчина! – потягивая вино, что подливал юноша, улыбнулся Вон. Тот улыбнулся в ответ.
– Будь здесь отец, он наверняка велел бы мне во всем быть осторожным и спокойным. Указал бы на мою оплошность и напомнил, что жителям деревни в конце концов не будет проку от того, что я наказал одного чиновника.
– Что ж, правда такова, да. Ты лишь странник, что поедет дальше, а они останутся здесь, как и тот чиновник.
– Но мама сказала бы, что стоило поколотить его еще сильнее. Чтобы он не смог сбежать и просить о помощи других чиновников! Она с таким мириться не умеет.
– Мысли твоей мамы мне больше по душе, – рассмеялся Вон. – Но, как бы то ни было, ты из тех молодых людей, что не могут пройти мимо, коль заметят несправедливость. Страстные люди мне нравятся. Хочу, чтобы ты стал мне андой!
– Андой? Я слишком молод, чтобы быть вам побратимом. Вы, кажется, ровесник моего отца…
– Возраст не так уж важен. Главное – душа. Если здесь тебя настигнут трудности, я, как анда, сделаю все, чтобы помочь.
Немного поколебавшись, юноша все же принял протянутую Воном чарку. Он не ожидал, что этот потрепанный буддист сможет как-то помочь ему. Однако человеком он был веселым и прямолинейным, отчего казался молодым, невзирая на седину волос. Поскольку они могут никогда больше и не встретиться, день в лесу, где, назвавшись побратимами, они разделили вино вместо того, чтобы проводить ритуалы на крови, походил на игру. Так в первый день знакомства сорокадевятилетний Вон и пятнадцатилетний юноша стали близкими друзьями, разделив еду и вино.
– У твоей матери не только горячее сердце, но и заботливые руки. Монголу и в голову не приходит брать в дорогу фрукты, – разломив гранат, вдохнул его сочный кисловатый аромат Вон.
Юноша покачал головой.
– Это не мама. Еду и одежду мне обыкновенно собирает тетушка. Она готовит и шьет куда лучше мамы. А другая моя тетя, намного старше их обеих, постоянно ворчит на маму, мол, та плохо ведет хозяйство.
– Разве сестры не должны быть похожи?
– Они не сестры по крови. Но друг другу они ближе, чем родные: вместе пережили трудные времена, вот и сблизились.
– Не все женщины мастерицы на все руки.
«Была у меня подруга, что совсем не справлялась с женской работой», – подумал Вон.
– Пожалуй, – согласился юноша и добавил: – Но, если старшая тетушка начинает браниться, отец говорит, что искренние чувства важнее мастерства. Он до сих пор носит под одеждой турумаги, что мама сшила тридцать лет назад. Ткань давно поизносилась, а подкладка облезла, но он так его и не выбросил. Тетушка ворчит и называет его странным.
– Так и говорит, да? Но твой отец, похоже, настойчив.
– На самом деле… думаю, это связано с тем, как познакомились мои родители. Тети и дяди обещали рассказать мне позже.
– Живешь с родными? Завидую. – Прищурившись, Вон взаправду взглянул на него с завистью. У него тоже была семья, но кровными родственниками они не были, хоть их и связывали узы. Юноша не рассказывал этого прямо, но мирная улыбка, что расцветала у него на губах, когда он говорил о родителях, говорила за него: в их семье, как это обыкновенно бывает, царили любовь и доверие. От воспоминаний о ненавидевшем его отце и сыне, которого он сам убил, Вону стало горько. Даже сейчас, в далекой и недосягаемой для него стране, его племянник, которого он любил больше собственного сына, ведет кровавую борьбу за престол.
– Мы не связаны кровью, но все равно семья, – прервал задумчивость Вона голос юноши. – У моих родителей, тетушек и дядюшек особая связь. Они дружны со всеми в деревне, но, быть может оттого, что они вместе прибыли издалека и стали жить вместе, их связывают особые чувства.
– Деревня далеко отсюда? По твоему говору нелегко понять, откуда ты родом. Говоришь на уйгурском, но на уйгура не похож. Да и монгол ты вряд ли… Даже по твоей одежде этого не понять!
– Я пришел из места, откуда нет возврата.
– …Ты из Такла-Макана? Неужто вырос посреди пустыни? – подозрительно взглянул на него Вон. Юноша хитро подмигнул своими большими ясными глазами, мол, а почему бы и нет?
– Там есть деревня, где происхождение не имеет значения. Маленький оазис, затерянный средь огромной пустыни, где нет правителя, чиновников, рабов и простолюдинов. Некоторые родились там, как я, но большинство взрослых прибыли издалека, как мои родители, тети и дяди. Там живут разные люди, оттого мы уже не уйгуры, не монголы и не тибетцы. Мы – уроженцы Такла-Макана.
– Удивительно! Чем вы с семьей занимаетесь там? В пустыне?
– Выращиваем пшено и разводим овец, чистим колодец, чиним дома и каналы. Ухаживаем за огородом и делаем айрак из молока лошадей и овец. Некоторые мужчины ездят в большие оазисы за всем необходимыми. Это дозволяется лишь с пятнадцати лет. Необходимо повзрослеть, но также важны большая сила и крепкая воля. Перейти пустыню – дело нелегкое.
– Так ты впервые покинул пределы деревни?
– Да.
Вон подумал, что скрытые под тканью губы юноши, должно быть, растянулись в довольной улыбке. По голосу и взгляду было ясно: он гордится тем,
