их в каждый кустик.
— Сволочь фашистская! — кричал он, со злобной радостью глядя, как летят от взрывов кверху вместе с черными кочками и прутьями зеленые шинельные клочья…
Бросив последнюю гранату, Орешин хотел прыгнуть в траншею, но его ударило вдруг по ноге, словно поленом. Он упал на бок и скатился на дно. Лежа лицом вниз, услышал вдруг откуда-то сверху удивленно радостный крик:
— Товарищи, вы тута? Живы, стало быть?
Подняв голову, Орешин увидел над бруствером серую шапку и черные усы. В траншею съехал на спине маленький остролицый солдатик в новых желтых ботинках и с автоматом.
Не помня себя от радости, Орешин закричал что-то, порываясь подняться. А сверху уже прыгали вниз бойцы и разбегались вправо и влево, волоча за собой пулеметы.
— Товарищи, дорогие! — всхлипывая, приговаривал Орешин.
Кто-то закричал:
— Санитары, сюда! Раненые тут.
Два санитара с носилками остановились около Орешина.
— Посмотрите сначала вон того солдата, — указал он им на Кузовлева, неподвижно лежащего на земле.
Когда Кузовлева уложили в носилки и подняли, чтобы нести, он с трудом повернул посеревшее лицо к сержанту. Губы его пошевелились, но сказать он ничего не мог и закрыл глаза.
IV
С полгода пролежал солдат Кузовлев в госпитале, думал, умрет. Но доктора сделали ему три операции и выходили его. К весне Кузовлев почувствовал себя совсем хорошо, а когда доктора сказали, что служить ему в армии больше не придется, затосковал вдруг и стал проситься домой. Его комиссовали раньше срока и отпустили по чистой.
Командира своего Федора Орешина. Кузовлев после боя и ранения так и не встречал ни разу и ничего не слыхал о нем: увезли, видно, Орешина в другой госпиталь, а может быть, помер в дороге. Вспоминал его Кузовлев частенько, а как засобирался домой, не только про Орешина, а про всех на время забыл.
Двое суток ехал он в санитарном поезде, а на третьи сутки рано утром вылез из вагона на своей станции и тихонько побрел домой, благо до деревни было не больше четырех километров, да и имущество солдатское плеч не оттягивало: постукивали в мешке котелок с ложкой да лежала пара белья.
Над полями поднималось солнце, разгоняя туман. Небо было белое и теплое, как парное молоко.
Четыре года не видел Кузовлев такого мирного неба и не слушал такой ласковой тишины! Четыре года засыпал и пробуждался он под треск и грохот стрельбы да под гуденье самолетов; четыре года глаза его видели только обгорелые, развороченные дома, да черные скелеты садов, да обезображенную траншеями и снарядными воронками землю!
И теперь шел он, восторженно всему удивляясь: не пули цвинькают вверху, а с ликующей песней взлетают над полем жаворонки; не снарядами взрыта, а вспаханная плугом лежит на десятки километров теплая черная земля в немом ожидании плодоносного зерна; не танк, а трактор спускается навстречу с холма, и не вражеская пехота идет за ним редкой цепью, а это шагают по большаку телеграфные и телефонные столбы, разлиновывая небо тонкими проводами.
Вправо уже зачернел знакомый ельник, а слева затолпились на лугу зеленокосые, белоногие березки, из-за которых проглянули вдруг сизые крыши колхозных домов.
Все, все до боли памятно, дорого, мило! Сколько раз долгими ночами снилась ты, родимая сторонка! Увезут хоть за пять морей, хоть на край земли, а и туда унесешь ее в сердце своем. За тысячи верст видишь твои горбатые поля, каждый твой домик, каждую скворешню.
Открыл солдат Кузовлев скрипучие ворота околицы и остановился. И сюда, видать, дошла война: палисадники около домов покосились или упали, крыши ощерились старой дранкой, на мосту обвалились перила, вон у ближнего крылечка вылетела ступенька да так и валяется в канаве.
Мужчин нет, починить некому, а у баб руки не те, да и некогда заниматься этим. Вон и на улице только одни ребятишки да курицы. Нет, постой, кто-то у Зориных тюкает топором около дома! Не старик ли? Он и есть.
Не мог пройти Кузовлев мимо, хоть ноги так и несли его домой.
— Здорово, Тимофей Ильич!
Старик поднял голову, долго стоял, не говоря ни слова, потом бросил топор и пошел навстречу.
— Ты ли, Елизар?
— Я, дедко.
Ткнулся Тимофей сивой бородой Кузовлеву в щеку, прослезился.
— Руки-то нету, что ли?
— Есть, да перебита. В лангете, вишь, лежит.
— Хорошо, хоть сам-то живой остался.
Отвернулся в сторону и головой поник.
— Олешка вот у меня не вернется уж!
— Писали мне, дедко. Шибко я жалел его.
— И от Мишки письма давно нет. — Тимофей вытер глаза рукавом. — Поди, не жив тоже.
Вздохнули и замолчали оба.
— Мои-то как тут живут? — уважая чужое горе, спросил Кузовлев, погодя.
Тимофей почесал грудь, не сразу ответил:
— Старики, хоть и плохи шибко, да живы пока. Палашка твоя на скотном работает дояркой, а сын — в бригаде у Савела Боева.
— Дома сейчас Палашка-то?
— Нету, должно, на ферме.
Вот и отчий дом. Еще больше почернел и покосился он за эти годы. До самой крыши вытянулись молодые тополя, посаженные перед войной. Зашлось у солдата сердце, когда ступил он на родной порог.
Никто не ждал его дома. Высокий старик с лысой трясущейся головой встретил сына чужими глазами. Вытирая руки о фартук, вышла с кухни посмотреть на незнакомого человека мать, седая и полусогнутая. Кузовлев молча смотрел на ее жилистую шею и словно измятое глубокими морщинами лицо.
Нет, ошибся солдат Кузовлев, думая, что окаменело в нем за эти годы сердце: все поплыло у него вдруг перед глазами и мешок выпал из рук.
— Здравствуй… мама!
Простучали на крыльце ступеньки, взвизгнула сзади дверь. Не успел и оглянуться Кузовлев, как повис кто-то на нем с плачем, уткнувшись лицом в шинель. Только по крутым круглым плечам да по дорогой родинке на шее и узнал жену: когда-то досиня черные волосы ее стали чужими, серыми от седины…
V
Рана у Федора Орешина оказалась легкой. Недели через три он явился из медсанбата снова в свою часть, прошел с ней до Кенигсберга и опять был ранен, на этот раз тяжело. С загипсованной ногой его увезли лечиться в глубокий тыл. И случилось так, что попал он в госпиталь, расположенный около станции, до которой ехал домой Кузовлев.
Но Орешин не знал адреса Кузовлева, а помнил только область, откуда тот был родом. Поэтому ему и в голову не пришло разыскивать здесь своего боевого товарища.
Война огненным валом давно уже катилась по вражеской земле и, видать, заканчивалась. Но Федор Орешин все еще жил
