виновато, с жалостью глядя ему в лицо.
— Вы не принимайте близко к сердцу, товарищ военный. Все едино ведь, что лопатой, что плугом: и тут, и там хрип гнешь. Стыдно, конечно, а что же сделать? Лошади-то все на севе заняты. Не дают их…
Орешин перебил, его сердито:
— Где у вас председатель?
Повернувшись вправо, старик долго всматривался туда из-под руки.
— Должно, не он ли там, около кузницы…
— Не тот, что в военном?
— Он, он самый…
Подтянув ремень и одернув гимнастерку, Орешин сказал грозно:
— Сейчас мы с ним поговорим. По-своему. По-солдатски.
VI
Плотный, широкоплечий солдат стоял спиной к Орешину около покосившегося навеса и, заложив руки за спину, глядел, как желтоволосый паренек запрягает лошадь в плуг.
— Пошевеливайся, — строго учил его солдат. — Не на гулянку едешь. Войлок-то под седелку подложил? А то холку лошади собьешь. Подпругу крепче подтяни.
Паренек молча и быстро исполнял, что ему говорил старший. Он уже хотел ехать, как солдат опять остановил его:
— Не так я тебя учил постромки завязывать. Завяжи как следует.
Помолчав, спросил:
— Куда пахать-то бригадир наряжал?
— За овражек, — сиплым голосом отвечал паренек.
— Поезжай. Я приду потом, посмотрю.
Заслышав сзади шаги Орешина, солдат оглянулся.
Как только глянул Орешин на широкое, крутолобое лицо с зеленоватыми глазами, так и остановился в удивлении.
— Кузовлев!
Солдат развел руки, радостно улыбаясь.
— Товарищ сержант! Федор Александрович! Жив?!
Они обнялись и расцеловались. Минут пять наперебой расспрашивали друг друга, не успевая отвечать.
Когда первый пыл встречи прошел, Орешин дернул Кузовлева за рукав.
— Садись. Не думал я, что при первой же встрече нам, Елизар Никитич, придется ссориться…
— А что? — встревожился тот, усаживаясь на бревно.
— Как ты мог допустить такой безобразный факт, чтобы колхозники свой огород на себе пахали? Как, спрашиваю?
— Где? — вскинулся Кузовлев.
Орешин молча махнул рукой в сторону задворок.
Обеспокоенно взглянув туда, Кузовлев нахмурился.
— Назар Гущин это. Экой мужик для себя жадный. Да кто его заставляет?!
Орешин насмешливо взглянул на Кузовлева.
— А ты ему лошадь дал, чтобы огород вспахать?
Еще больше нахмурившись, Кузовлев упрямо сказал:
— Лошадей никому не дам, пока колхозную землю не запашем. А Назар Гущин этот не в колхозе дохода ищет, а на приусадебном участке…
— Разве колхозу вред, ежели колхозник дополнительно получит с приусадебного участка?
— Самый настоящий вред, — не сдавался Кузовлев. — Займутся люди своими участками, а колхозную работу упустят.
— Нет, ты меня не убедил, — вставая, сказал сержант. — Я ведь хоть и заводской человек, а колхозный устав читывал. Приусадебный участок колхознику для подспорья даден, как бы сказать, для сочетания личных интересов с колхозными… Вот поэтому должен ты помочь колхозникам вспахать участок. А в это время они пускай на колхозную работу идут.
Кузовлев молча жевал соломинку, тяжело раздумывая.
— Ладно, выделю завтра трех лошадей с полдня. Погляжу, что будет.
— Тогда пойди к Гущину и скажи, чтобы не мучился зря и людей не волновал.
Кузовлев сердито махнул рукой:
— Ладно, так и быть, — и пошел к Гущину.
Вернувшись от него, Кузовлев признался:
— До того я осерчал, товарищ сержант, на этого упрямого старика, что плуг из борозды у него выбросил, а постромки, те аж на крышу закинул…
Орешин посмеялся, но ничего не сказал больше.
— Ну, теперь, товарищ сержант, в гости ко мне прошу, — хлопнул его Кузовлев по плечу. — Пообедаем, со свиданием выпьем маленько…
— Спасибо, — улыбнулся Орешин. — Успеем еще. Я не за этим пришел. Девчата ваши вчера были у нас, сказывали, что сеялки в колхозе стоят. Хочу глянуть, нельзя ли что-нибудь сделать…
— С сеялками беда, это верно! — пожаловался Кузовлев. — Одну хотя бы наладить, а то ведь по старинке из лукошка сеем…
— Показывай сеялки, — хмуро потребовал Орешин. Оба пошли под навес, где валялись разные поломанные машины, побуревшие от ржавчины.
Осмотрев все неисправные сеялки, Орешин решил, что две из них можно наладить сейчас, если для них снять недостающие годные части с остальных. У Кузовлева нашелся гаечный ключ и молоток. Орешин тут же взялся за дело. Хотя от слабости его одолевала одышка, а больная нога «скулила» так, что не раз приходилось садиться отдыхать, все же одну сеялку Орешин исправил довольно быстро.
— Ну и мастерина же ты, Федор Александрович! — дивился Кузовлев, оглядывая и проверяя готовую машину.
Зато с ремонтом другой сеялки получилась заминка: нечем было заменить одну негодную деталь. Совершенно расстроенный, Орешин долго вертел ее в руках, что-то соображая, потом приказал Кузовлеву:
— Разогревай горн. Попробуем сварить…
В маленькой прокопченной кузнице было сумрачно и прохладно, пахло застоявшейся гарью, железом, землей. Посреди кузницы на толстом низком чурбане стояла наковальня, на другом чурбане, врытом в землю, укреплены были слесарные тиски. Растроганно перебирая руками немудрый инструмент, валявшийся в беспорядке около наковальни, Орешин улыбнулся светло и грустно. И такая тоска по родному заводу прилила вдруг к сердцу, что, когда зашумел и застрелял искрами горн, слезы закипели у Орешина на глазах.
Глянув на него, Кузовлев ласково сказал в потемках:
— Настрадался и я, дружок, по земле. Как приехал, неделю по полям ходил, наглядеться никак не мог.
Сварив сломанную деталь, Орешин не утерпел, отковал еще и новую. Пока он опиливал, подгонял и ставил ее на машину, Кузовлев успел сбегать домой, потом к бригадиру — сказать, чтобы вез обе сеялки в поле.
Обедать однополчане пошли усталые, но довольные. Пелагея, жена Кузовлева, высокая и статная, брови дугой, когда-то очень красивая, должно быть, молодо ходила по избе, накрывая стол, и счастливыми глазами взглядывая на мужа. Видно было, что на душе у нее праздник. Да и в доме выглядело все праздничным: на полу пестрели всеми цветами новые половики, около зеркала висело ярко вышитое полотенце, старенькие, но чистые занавески белели на окнах. На столе уже шумел самовар.
— Угощать-то больше нечем, — виновато улыбнулась Пелагея, ставя на стол яичницу. Отперев облупившийся посудный шкаф, она осторожно вынула пузатый графин, на дне которого поблескивала водка.
Поставив графин перед мужем, села поодаль, на лавку, жадно прислушиваясь к разговору.
Однополчане выпили по рюмке за встречу, помянули с грустью лейтенанта Суркова.
— Трудно, поди, жили тут? — спросил женщину Орешин, глянув на ее побелевшие виски, на горестные морщины около губ и под глазами.
Спросил и пожалел: лицо Пелагеи некрасиво сморщилось, она молча отвернулась и вытерла слезы концом платка.
— Я, Федор Александрович, думал, что разруха у них тут полная, — заговорил вместо нее Кузовлев, отодвигая пустую рюмку. — А приехал и вижу: колхоз-то не пошатнулся! Хоть и поослабили хозяйство, а скот сохранили, да и сеют не на
