это и имело смысл — по логике обречённых.
Оставшись с этой женщиной наедине в удалённом «Шелесте ив», под тенью потусторонней угрозы, которая промораживала костный мозг не хуже худших детских фантазий, Уайатт подумал, что её юность была сформирована ложью не меньше, чем его — другой ложью. В результате оба они выросли одинокими и эмоционально потерянными. И сейчас, пытаясь заглушить чувство беспомощности действиями, которые, возможно, столь же бессмысленны, сколь отчаянны, он осмелился подумать: а вдруг их привела сюда цепочка невероятных совпадений, чтобы они — вместе — наконец положили конец своему одиночеству? Если синхроничность — не просто совпадение, если она свидетельствует о смысле, то, может быть, им суждено пережить эту ночь.
О да — и слоны летают, Микки Маус вечно счастлив с Минни, Дональд Дак всегда будет с Дейзи, а принц никогда не ошибётся и непременно найдёт ногу, которой впору хрустальная туфелька.
В гостиной они придвинули два кресла к стене и сели лицом к большим окнам гостиной. Ничто не могло подкрасться к ним со спины. За окном была тьма — и все ночные твари.
Он положил пистолет на подушку рядом с бедром.
Рядом с её креслом стояло пластиковое ведро, куда она вылила две бутылки спиртного. Другие бутылки лежали под рукой — на случай, если пройдёт достаточно времени и станет ясно, что часть спирта успела выветриться. У ведра лежали три факела — пока что сухие, — а Джоанна держала одну из бутановых спичек.
Самодельные факелы и кулинарная природа горючего придавали их приготовлениям гротескную — если не вовсе абсурдную — ноту. Уайатт чувствовал бы себя увереннее, имей они бензин; но даже если бы они сумели его добыть, в тесном помещении бензин мог оказаться слишком взрывоопасным. Несколько раз в ресторанах ему доводилось есть вишню фламбе, и пламя там выглядело впечатляюще. Один из этих факелов мог гореть достаточно яростно, чтобы поджечь шкуру медведя гризли. Отчаянные обстоятельства требуют принимать даже гротескные меры, если это всё, что у тебя есть.
— Оно сказало, что ему четыре тысячи лет, — вспомнила Джоанна. — Сказало, что веками наблюдало, как индейские племена порабощают друг друга, воюют друг с другом, убивают друг друга.
— Рабство существует с тех пор, как людей стало достаточно, чтобы образовать разные общины, — сказал Уайатт, — достаточно, чтобы перестать думать «мы против природы» и начать думать «мы против них».
— Потом пришли европейцы и делали почти то же самое. Так сколько же этот пришелец здесь, Уайатт? Как минимум несколько веков. Тысячу лет? Две тысячи? Три? Тебе не кажется, что смысл путешествия в сотни световых лет — установить контакт? Почему он всё это время скрывался?
— Может, когда он прибыл, мы показались ему слишком примитивными, чтобы с нами вступать в контакт. Может, его протоколы требовали изучать нас, как антрополог, пока мы… не созреем.
— Ну да. Только мы стали высокотехнологичной цивилизацией уже давно. И ещё одно — он один?
Уайатт покачал головой.
— Вряд ли. Будь у нас технология пересечь галактику, мы бы не послали экспедицию из одного.
— Но когда он использует Джимми, когда говорит со мной, ощущение такое, будто других нет — только он один. Хотя…
— Что?
— Сегодня вечером, в саду, я вспомнила один странный разговор с Джимми — точнее, с тем нечто, которое тогда использовало Джимми, — когда мне было восемь лет. Он сказал что-то о пробуждении… о принце и его свите, которых заколдовали и которые ждут, когда их разбудят. Он сказал, что только у него есть сила разбудить их.
Уайатт почувствовал, как у него на затылке кожа пошла гофрой. Ладони вдруг стали липкими, и он вытер их о брюки.
За большими окнами подсветка участка разгоняла тьму ровно настолько, чтобы он видел сцепления хлёсткого дождя и ивовых листьев, которые неслись по газону, как очертания странных зверей — будто сквозь внезапно истончившуюся завесу между этим миром и ещё более враждебным.
82
Раскачиваемые ветром сосны осыпали тропу мёртвой мокрой хвоей — скользкой под ногами. Порой они сбрасывали и крупные шишки, которые с грохотом катились по оленьей тропе. Когда одна из таких шишек ударила Офелию по затылку, она вскрикнула, споткнулась и чуть не упала, уверенная, что гризли вернулся, навис у неё за спиной и только что полоснул лапой. Медведя они не видели уже какое-то время. Казалось, он ушёл — словно бы сопровождал их лишь до той поры, пока не убедился, что они выбрали именно эту тропу, а не другую, — и сама эта мысль была странной и тревожной.
Ещё одна тревожная мысль пришла Офелии примерно с полчаса назад, и она обсасывала её, как одну-единственную шероховатую песчинку на нити гладких чёток беспокойства. Теперь Колсон остановился и сказал, что лес почти кончился; он щёлкнул Tac Light и быстро повёл лучом по кругу, чтобы проверить, где они, и убедиться, что медведь больше не прячется где-то рядом. Когда мальчик погасил свет, Офелия положила ему руку на плечо и поделилась новым сомнением.
— Может, это ошибка.
— Я знаю, где мы, — заверил он её, когда буря высветила ночь над верхушками деревьев. Фигуры света и тени, словно крылатые, пронеслись вниз сквозь переплетённые сосновые лапы — как светлые духи, терзающие падших ангелов, — и по лесу прокатился приговор грома, уходя дальше, в открытые земли. — Я выучил карты троп ещё до того, как мы с папой уехали из дома. За последними деревьями — луг под уклон к озеру Сапфир. Мы пойдём на запад вдоль южного берега. Земля частная, ранчо «Шелест ив», но туристам разрешено проходить через территорию. В конце концов там будет дом над озером, дом ранчо. Мы не промахнёмся. Там найдётся кто-нибудь, кто нам поможет.
— Если мы туда доберёмся живыми. Колсон, мы ушли из салуна в Зиппоре как раз тогда, когда Оптайм появился на улице.
— Да, солнце садилось.
— Если он вошёл туда сразу после того, как мы ушли… как быстро он мог понять, что не хватает рюкзака, карт троп, компаса, протеиновых батончиков?
— Очевидно, он не понял сразу — иначе помчался бы за нами по горячим следам и сделал бы пару выстрелов наудачу.
— Даже если увидел бы нас, когда мы были вне досягаемости?
— Нет, если стрелять было бы не бессмысленно. Но я оглянулся перед тем, как мы начали переправу через реку, и
