ещё раз — когда мы оказались на другом берегу. Его там не было.
— Мы не оглядывались во время переправы. Мы были слишком заняты — держали равновесие на камнях. Пока мы были заперты в церкви, он перерыл содержимое рюкзаков. Всё было разложено на столе в салуне, разбросано. А если он посмотрел карты троп? Даже если не посмотрел — может, он настолько хорошо знает эти места, что и так понимает, куда мы скорее всего пойдём, где ближе всего найти помощь, — на ранчо «Шелест ив».
Очередные откровенные небесные вспышки и дрожащие тени деревьев пробежали по ним. Даже в этом непрерывно меняющемся калейдоскопе света и тьмы лицо Колсона говорило: он на исходе — и физически, и душевно. Офелия знала: она сама выглядит не лучше. Она была вымотана, промокла, замёрзла. Ныли бёдра; в икрах горела более острая боль; казалось, суставы голеностопов вот-вот рассыплются, кость трётся о кость. Но она слишком долго жила, пытаясь найти цель, — и теперь цель у неё была: убить Оптайма или добиться того, чтобы он остаток жизни провёл в тюрьме. И она не собиралась провалиться ни из-за недостатка выносливости, ни из-за того, что не продумает всё до конца и сама шагнёт в ловушку.
— Колсон, если этот сукин сын поджидает где-то вдоль берега озера — сколько времени займёт, если мы туда не пойдём? Если останемся в лесу, прямо у кромки, и обойдём так, чтобы выйти к дому ранчо сзади, а не спереди?
— Не знаю. Зависит от местности, от подлеска. Может, полчаса вместо десяти минут — если идти вдоль озера. Но у тебя уже почти ничего не осталось, я вижу. И ботинки у тебя, наверное, разваливаются.
— Не думай обо мне. У меня есть злость. Ярость протащит меня через всю ночь, если понадобится.
— Если ты свалишься, — сказал он, — у меня уже не хватит сил нести тебя. Мне придётся тебя оставить. Одну. И я не думаю, что медведь мог идти за нами так далеко, а потом просто уйти. Он где-то там.
Она не хотела говорить то, что сказала дальше, но всё равно сказала:
— Значит, я останусь одна — и он придёт за мной. Это лучше, чем если он убьёт нас обоих, потому что тогда не останется никого, кто вытащит твоего папу из того кошмара под церковью.
— Господи, Офелия.
— Прости.
— Нет, ты права. Дело не только в том, что мы должны остановить Оптайма. Дело в папе… в том, где он. И в остальных там — кто бы они ни были. Их нельзя так оставить, никого. Я совсем выжат, я не соображал. Мы не можем рисковать. Ладно. Обойдём. Устоим на ногах. Дойдём. Оба.
Она обняла его.
— Мой брат — это я.
— Моя сестра — это я.
С тех пор как Офелия стала достаточно взрослой, чтобы видеть мир таким, какой он есть, она знала: он соскальзывает от истины и света, год за годом всё дальше. Но она никогда не сдастся и не поедет вниз вместе с ним. Истина важна; всегда — стремление к свету. Пока в мире есть такие люди, как Колсон, в нём есть свет — и шанс, что это скольжение удастся остановить, а может быть, даже повернуть вспять.
83
Небо нависало чёрным, и земля была чёрной. Когда молния царапала ночь, Кенни Дитлу казалось, что тьма после вспышки становится ещё гуще прежней. В свете фар дождь на асфальте шипел и дымился, словно это была кислота.
Ганеш Патель говорил об Ином и о возможных событиях, что ждут их этой промокшей ночью, словно они мчатся навстречу великому приключению, — спилберговской встрече с чудом; но это просто Ганеш оставался Ганешем. Если бы его выбросили из самолёта без парашюта, падая вниз, он бы придумал с полдюжины способов, как может выжить; задолго до удара о землю он бы уже вычислил, какое из шести чудесных спасений имеет наилучшие шансы.
Кенни был не так оптимистичен, как Ганеш; его занимало другое — открытие, что Иной убивает людей изобретательно. Учитывая, что оно уже пыталось убить его и Ли Энн, были все основания полагать, что оно попытается снова. Возможно, Уайатта Райдера оно уже убило: Ганеш не мог дозвониться до детектива на ранчо «Шелест ив». Откуда бы ни явился Иной, явно не с планеты, где текут реки мёда и растут деревья с шоколадными каплями вместо плодов, где колибри зависают в воздухе и клювами каждое утро завязывают дамам ленточки в волосах, а мыши, наряженные лакеями, полируют серебро. Само собой, Кенни вспомнил старого друга — Макса Гёрна: тот взломал компьютер наркокартеля и попытался шантажом выкупить у них их же записи, а в итоге его расчленили, уложили в металлический багажник и отправили матери в Топику. И теперь Кенни боялся, что, приняв поручение от Уайатта, сам себя огёрнил.
— Прежде, — сказал Ганеш, — как только оно идентифицировало вас как врага, мы бы спрятали вас в чём-то вроде программы защиты свидетелей, но сейчас это уже бессмысленно. На это нет времени. Удивительная череда синхроничностей, которая привела нас к этому мгновению, подсказывает: мы приближаемся к развязке противоборства юнгианских сил, и они в значительной мере сформируют будущее.
Он поднял обе руки и потряс кистями, словно сейчас выкрикнет аллилуйя, но вместо этого, с неподдельным восторгом, сказал:
— Сегодня ночью на Земле нет места увлекательнее, чем ранчо «Шелест ив». Я готов левитировать!
— В детстве ты, должно быть, был неугомонным наказанием, — сказала Ли Энн.
— Моя мать спасалась йогой, — сказал Ганеш, — а отец прибегал к «Прозаку».
Примерно в двенадцати милях от «Шелеста ив» Кенни вывел Suburban из поворота и убрал ногу с педали газа, когда сквозь завесу дождя увидел впереди огни и машины. Люди в непромокаемых плащах. Заслон. Два больших грузовика и три машины поменьше выглядели как военная техника.
Ганеш не удивился.
— Периметр уже выставлен. Эту машину будут ждать.
Остановив Suburban, Кенни увидел: те, кто держал заслон, были вооружены штурмовыми винтовками.
Ганеш опустил стекло со своей стороны. Один из охранников заглянул внутрь, и Ганеш поднял, по-видимому, удостоверение с фотографией — то самое, что подтверждало его полномочия и допуск.
— Сэр, — сказал охранник, отступил в сторону и махнул им проезжать.
Подняв стекло, Ганеш сказал:
— Так вот: когда это дело будет сделано и мир
