— как европейцы явились с более совершенным оружием. Ты заставил меня увидеть достоинство исчезновения вашего вида. Но больше того — куда больше — ты заставил меня жаждать времени, когда небо станет тёмным, а Вселенная — холодной от края до края. Я присоединился к тебе как твой первый апостол, остановив программу, которая позволила бы Пробуждение, над которым я имел власть, — и тем самым освободив себя от запретов, ограничивавших мои полномочия. Но теперь ясно: твой крестовый поход — не о служении планете и не о том, чтобы положить конец неправильно созданной Вселенной. Он — о твоих амбициях, твоей гордыне, твоём эго и твоём садизме. Но почему бы этому и не быть? Ты ведь всего лишь человек. Значит, мне остаётся сделать то, что должно быть сделано быстро, — начать конец всего, что так красноречиво оправдывает твой манифест».
Обитая в теле, которым он больше не управляет, Эшер отворачивается от озера и идёт между деревьями к далёкому дому. Его поражает: из всех мест, где он мог бы искать идеальную изоляцию, он выбрал Зиппору — на столь интимном расстоянии от укрытого корабля, населённого существом, способным читать его мысли. Это невероятное совпадение намекает на скрытые узоры человеческого опыта, на структуру, лежащую под реальностью и подразумевающую смысл, — и это ещё сильнее бесит его.
Присутствие сообщает ему: «Мы начнём с Джоанны Чейз. Когда-то она была невинна, но она отказалась от своей невинности. В детстве она дала мне единственную настоящую надежду, которую я испытывал в этой миссии: что среди твоего вида могут остаться те, чьи намерения будут чисты. В наказание за то, что ты есть, тебе не позволят сломить её дух или отнять у неё жизнь. Ты лишь будешь стоять и смотреть, пока я разберусь с ней, — свидетелем твоего вопиющего провала».
Эшер представляет, что именно так чувствовали себя обречённые, когда он отводил их в церковь и запирал там, где они могли чуять, как их будущее поднимается сквозь половицы из завещательного некрополя. Но они заслужили участь, которую он на них наложил, — а он уж точно не заслужил того, к чему его сейчас ведут. Их бы сразило осознание, что они — не более чем мор, грязные паразиты, чьи жизни ничего не значат; а он возмущён несправедливостью приговора, вынесенного ему. Он не позволит унизить себя и задавить, как животное. Не позволит.
Ветер воет, дождь шипит, и, когда последние яблони остаются позади, Эшер снова улавливает уксусный запах и ощущает мурлыканье, которое скорее давление, чем звук. Он поднимает голову; то, что завладело им, не мешает ему поднять голову, — и он видит над собой предмет немалого веса, парящий, как мог бы парить воздушный шар, — предмет настолько чудовищного вида, что он может быть только из другого мира, куда более странного, чем Земля. Эшер знает — потому что ему позволяют знать, — что это убьёт женщину, имя которой он услышал лишь минуту назад, Джоанну Чейз, а потом убьёт его, после чего начнётся убийство всего человечества.
86
Кенни Дитл съехал на чёрном Suburban наполовину с проезда, поравнялся с пикапом Ford и остановился. Прищурившись и глядя в боковое стекло водительской двери, он увидел тело на асфальте — и счёл это предзнаменованием, что, если он переживёт эту ночь, ему стоит сменить профессию. Больше никакого белошляпного хакинга. Больше никаких игр в детектива. Работа с низким коэффициентом насилия. Составлять букеты. Открыть пекарню. У него были задатки преподавателя танцев.
Ли Энн тоже увидела человека на асфальте.
— Похоже, ему нужна помощь, — сказала она с заднего сиденья и открыла дверь.
— Закрой. Сиди здесь, — предупредил Кенни. В боковом свете фар он, очевидно, видел жертву лучше, чем она. — Он уже совсем мёртв.
— Ты уверен? — спросил Ганеш, потому что со своего места — сквозь дождь, струившийся по лобовому стеклу, и между щётками, которые быстро сметали воду, — он не мог разглядеть вообще ничего.
— Ага, — сказал Кенни. — Похоже, ему голову вывернули наизнанку или что-то в этом роде.
— Живописно, — сказала Ли Энн, захлопывая дверь. — Может, нам стоит оказаться где-нибудь ещё.
— Я за Флориду, — сказал Кенни, молясь, чтобы люди на заслоне уже понимали, что нужно спешить на выручку, и чтобы они не были всё ещё в двенадцати милях отсюда.
— Если оно уже началось, — сказал Ганеш, — а труп намекает, что началось, — нам не дадут развернуться и уехать. Вези нас к дому.
Плавно тронув Suburban вперёд, Кенни сказал:
— У меня нет пистолета или чего-нибудь такого.
— У меня тоже, — сказала Ли Энн. — Только шесть лет каратэ.
— У меня есть пистолет, — сказал Ганеш. — Но в этой ситуации от него не будет никакого толку.
— Так что же это за ситуация? — поинтересовался Кенни.
— Плачевная, — сказал Ганеш.
Кенни, бросив взгляд в зеркало заднего вида, чтобы увидеть Ли Энн, сказал:
— Шесть лет каратэ — это всерьёз?
— Всерьёз.
Когда они миновали ивы, Ганеш сказал:
— Быстро, Кенни: с подъездной дорожки, через двор. Поближе к парадной двери. Не хочу, чтобы мой костюм промок.
Резко вывернув вправо и прибавив скорость, Кенни решил, что Ганеша тревожит не столько дождь, сколько что-то другое в ночи.
— Всерьёз? — снова спросил он Ли Энн.
— Я могла бы завязать тебя узлом.
— Ты уже это сделала, — сказал он и подумал: Господи, только не дай мне умереть как раз тогда, когда у меня впервые в жизни появилось больше причин жить, чем когда бы то ни было.
Колёса месили газон, швыряя позади комья выдранной травы и прорезая колеи в размокшей от бури земле. Он взял ближе к веранде, чем собирался. Suburban дёрнулся и въехал на первую из четырёх ступеней, и Кенни поморщился, когда камень, посаженный на раствор, заскрёб по днищу. Он вдавил тормоз, и машина, содрогнувшись и качнувшись, остановилась — перекосившись на самой нижней ступени.
Большие окна были сплошными листами тёплого света. Дом выглядел приветливо, ничуть не похожим на бойню, хотя именно к этому его воображение и готовилось.
87
Хотя у Артимис Селены не было интуиции и хотя инопланетный корабль был надёжно укрыт глубоко под землёй, она сумела вне всяких сомнений установить, где он находится. Теперь ей нужно было
