может быть, это правда,
но он умеет читать мысли.
— Он сейчас здесь? — спросил Ганеш.
— Я не… не думаю.
— А как бы ты узнала?
— Никак.
Из всех возможных эффектных появлений ни одно не убедило бы большинство собравшихся сильнее, что к ним явилась сама Смерть, чем внезапное появление Джимми Два Глаза. Он распахнул дверь и, шатаясь, ввалился из бури — странная фигура для любого, кто видел его впервые: брат Призрака Оперы; доказательство того, что в Монтане, возможно, до сих пор работает Виктор Франкенштейн; порождение фантазии братьев Гримм, сбежавшее из книги тёмных сказок. С глубоко посаженными, разными глазами он оглядел всех, кто собрался в большой гостиной. Его качало, словно он был на пределе сил; узловатые руки резали воздух, как руки вдохновенного проповедника, призывающего Божью кару — или милость.
В ошеломлённой тишине — и под завывание ветра за распахнутой дверью — Джоанна не знала, чего больше: бояться Джимми или жалеть его; и её стиснули обе эмоции. Его взгляд скользнул мимо неё — к остальным. Затем, будто лишь теперь он осознал, что увидел её, внимание Джимми резко вернулось к Джоанне: один глаз — чистый и голубой, как вода в Эдеме, другой — чёрный, кровавый, демонический.
— Пожалуйста Джоджо помочь Джимми.
То, что он заговорил, само по себе было достаточно, чтобы жалость скукожилась, а страх разросся до ужаса: казалось, это означает, что Иной в нём. Потом Джоанна поняла: голос, хоть и выходил хриплый, густой, заплетающийся, всё же не был в точности тем самым голосом, который звучал, когда Джимми использовали как куклу; он отличался достаточно, чтобы предположить: это его настоящий голос, каким-то образом освобождённый после жизни в немоте, а не голос, выдавленный из него, когда он был аватаром Иного.
Он разевал рот, мотал головой, напрягал горло и с усилием выговорил:
— Отцу больно. Ушёл Боже. К Богу. Помочь Джимми?
Осторожно приблизившись к нему, Джоанна спросила:
— Эктор умер? Что с ним случилось?
— Н… Нечто.
— Нечто?
— Оно убить его. — Лицо его скривилось в гримасе; он зажмурился и задрожал, словно слова были монетами в упрямом кошельке, и он изо всех сил пытался вытрясти их наружу. — Озёрное нечто.
Когда Джоанна подошла к Джимми вплотную, он открыл глаза — и в глубоких глазницах стояли слёзы. Всю жизнь говорили, что Джимми не чувствует того, что чувствуют другие: ничего, кроме, возможно, голода, усталости и физической боли. Вот и вся цена и народной мудрости, и высокомерия медицинских авторитетов.
Она положила руку на его измученное лицо.
— Озёрное нечто?
— Оно спрятало озеро.
— Прячется в озере?
— Да.
Ганеш Патель словно материализовался рядом. По одному виду он поставил диагноз.
— Синдром Тричера-Коллинза с дополнительными врождёнными дефектами.
— Так они говорят, — подтвердила Джоанна. — Он… он мой друг с детства.
Слёзы Джимми текли по пальцам Джоанны, когда она гладила его щёку.
— Джимми, мой друг, наш друг, — сказал Ганеш мягко, музыкально, внушительно. — Что ты знаешь про нечто в озере?
— Оно спрятало озеро. Оно использует.
Джоанна сказала:
— Через Джимми оно сказало мне, что запрещено контролировать существ с высоким интеллектом, но к нему оно относится с презрением и считает его дозволенной добычей.
— Оно говорило с тобой через него?
— Да. Сегодня раньше. И часто, когда я была ребёнком. Тогда я думала, что это… просто Джимми, мой тайный друг.
— Запрещено кем?
Джоанна вспомнила пикник в саду много лет назад — только она и Джимми, — когда он сказал: Если бы я нашёл кого-то вроде тебя раньше, Джоджо, я мог бы начать пробуждение. Теперь, вспоминая, она сказала:
— Запрещено принцем.
— Принц, — сказал Джимми Два Глаза.
□ ✦ ✧ ✧ □
Ганеш почувствовал: юнгианский узор подходит к исполнению.
Комната спокойно вместила бы человек тридцать — хоть для коктейльной вечеринки, — но сейчас казалась тесной: семеро людей сомкнулись вокруг Джимми Альвареса с ощущением, с острым ожиданием, что этот необыкновенный человек и эта женщина, которые были тайными друзьями в детстве, в этот предпоследний миг смогут выдать прозрение, которое спасёт их всех.
Встречаясь с взглядом Джимми, Джоанна Чейз вынужденно переводила фокус с одного его смещённого глаза на другой — и вычерпала из памяти момент давнего пикника в саду, когда ей было восемь. Она заговорила об игре, в которую они тогда играли, о истории, которую сочинили вместе: про принца и его свиту, на которых долго лежали чары и которые ждали пробуждения. Но это на самом деле не было игрой. Ганеш понял: Иной, через Джимми, говорил метафорически, аллегорически. Принц вполне мог быть главой экспедиции, летящей за тысячу световых лет — или дальше — в капсулах анабиоза. В этой аллегории только Джимми — только Иной — мог будить участников экспедиции, миссии. Делало ли это Иного королём, если он имел власть над принцем? Нет. Тогда что же он такое? Что же он такое, если не король, — отец принца?
— Машина, — одновременно сказали Джимми и Джоанна.
Ганеш сунул ей телефон, когда она заговорила.
— Я теперь вспомнила. В тот день в саду Иной, говоря через Джимми, сказал, что он — машина. Я сказала Джимми, что он глупит. Мы как раз ели печенье и кексы, которые я принесла. У него на подбородке была глазурь. Машины не едят кексы.
— ИИ, — сказал Ганеш. — Думающая машина. Командир корабля — по сути, сам корабль — бессмертный ИИ.
— Ушёл к Богу, — сказал Джимми.
Ганеш положил руку ему на плечо.
— Что ты хочешь сказать?
— Спящий принц.
— Мёртв? Откуда ты знаешь?
— Я видел когда.
— Когда что?
Джимми крепко зажмурился и напрягся, подбирая слова.
— Когда Нечто… оно сделать меня.
— Сделать тебя?
— Ранить отца.
— О, господи Иисусе, — сказала Джоанна.
— Оно принца тоже ранить.
— Когда? — спросил Ганеш.
— Тогда когда ранить отца.
— Сегодня?
— Да.
— Всех? Всех, кто был под чарами?
Джимми приоткрыл только свой дикий, тёмный глаз.
— Да. Я видел всех принцев убить под озером.
Если ИИ истребил экспедиционную группу, значит, он решил, что контакт с человечеством — страшная ошибка. Он сорвался с осыпающейся кромки рассудка и рухнул в колодец безумия — в то особое, геноцидное безумие, к которому его подвела мизантропическая идеология Эшера Оптайма. Угрозы
