след в месте, к которому примерно в это же время подъехали трактористы, возвращавшиеся из другого посёлка. Увидев сохатого, ещё дрыгающего ногами, они были несказанно рады.
Всё это выяснилось как раз на гулянке, куда один из них завалился с посылом, что вы тут охотники гулеваните, а волки дерут всё живое.
Было всё это очень давно, и сложно сказать, когда именно Соловьёв решил ехать расследовать обстоятельства волчьего разбоя, но картина запомнилась так: поехать вместе с ним Геннадий предлагал ещё с вечера, а утром пришёл ещё раз, уже собранный, нацеленный на дело… Как неохота было вставать после бессонной ночи, собираться и ехать искать каких-то волков, которые наверняка давным-давно удрали! При том обстоятельстве, что товарищи охотники точно на месте и наверняка жаждут продолжить гулянку. С такими мыслями я отказался о поездки. А Геннадий уехал. Синим таёжным утром. Когда все ещё спали. А спустя двадцать лет написал рассказ «Разбойник или герой» – про тот свой далёкий день, в который рассказ-то и начался. И про волка, который никуда не ушёл с того места и о котором Геннадий узнал то, что не прочтёшь ни в какой книге и не услышишь ни за каким столом. Потому что нет ничего дороже своего опыта – ни с чем не сравнимого по яркости, силе переживания и своего собственного преображения от участия в том или ином таёжном событии.
Так всегда и бывает в жизни. Поленился, распустил себя, а кто-то синим утром сел на снегоход и прожил важнейший день, который потом вспоминается всю жизнь и о котором этому кому-то страшно подумать: а вдруг бы и он поддался временной слабости и обокрал себя на целый рассказ. И это ладно – охотничья история. А сколько подобного происходит с нами каждый день… Не поехал на встречу с читателями, не пошёл на встречу со школьниками… Не поехал на Донбасс. Эх ё…
Дорогой Геннадий Викторович! Здравия тебе, согласия душевного и лада с окрестным миром, понимания близких и лёгких снегов. И, конечно, новых рассказов! А самое главное – неиссякаемого и искреннего интереса к жизни, которую ты как истинно русский человек никогда не делишь на порции и которая для тебя единый поток из ледяного ведра нашего бесценного бытия… Где ярко и трудно прожитый день естественным путём обращается в рассказ, потому что человеку с сердцем невыносимо жить, не делясь пережитым.
Минусинский оберег
Старинный Минусинск, собрат не только Енисейска, а, как мне кажется, и Алтайского Бийска, такой же форпост русского движения на Восток и в Центральную Азию, оплот государственности и веры православной. А вокруг – и к северу, и востоку, и к западу приволья немыслимые – горные, степные, таёжные. К югу, через Саяны к Монголии ещё пласт огромной пленительной земли, но как бы призывно ни уводили за азиатский горизонт саянские хребты и тувинские дали, именно Минусинск остаётся центром нашего Южно-Енисейского края, его старинной столицей. Уже в XVIII веке он был селом волостного значения, а в двадцатых годах XIX стал городом. Абакан, по населению сегодня превосходящий Минусинск более чем в два раза, получил статус города только в 1931 году.
Детство моё и часть юности прошли в средней полосе России, в Москве и прилежащих областях. Прошли под книги Астафьева и Федосеева и были пропитаны мечтой о Сибири, о жизни в тайге, о работе полевым зоологом, охотником, не важно кем, лишь бы быть связанным с природой, тайгой, рекой…. Откуда ещё могла взяться такая заочная любовь, кроме как из книг? Наверное, из рассказов бабушки о Енисее, на который она когда-то отправила своего сына с геологами. И где на берегах Курейки, в этой таёжной передышке её сын и решил стать кинорежиссёром…
Какой представлялась Сибирь по книгам и что можно себе придумать по иллюстрациям, гравюрным видам пера московских художников? Наверное, картинно-суровой и тушево-чёрной по тону и невообразимо притягательной… Примерно такой же, какой Байкал из песен…
После девятого класса Господь Бог одарил меня работой в противочумной экспедиции в Туве на границе с Монголией. В фантастическом горно-степном месте под навесом огромной, алмазно-белой, Монгун-Тайги, четырёхтысячной горы почти на стыке Тувы и Горного Алтая.
Дорога до посёлка Мугур-Аксы была долгой и сложной, и Сибирь открывалась постепенно. Из Москвы в Абакан мы ехали на поезде. Жил я на верхней полке и, припав к окну буквально изъедал глазами открывающиеся виды. Где-то между Новосибирском и Ачинском, глядя на пролетающую за окном темнохвойную тайгу, оворожился я видом остроконечных елей и пихт, сквозистым рисунком их узких крон, сразу отметив в них что-то непередаваемо здешнее, сибирское, особенное, и недоумевая, почему никто из моих любимых писателей, этого не отметил, не поведал мне, как о чуде. Ещё была ночная остановка, сказанное кем-то слово: «Ачинск» и прямоугольник вокзала, залитый холодным и синеватым неоновым светом. Я решил выбраться на перрон и протиснулся сквозь толчею тамбура, где подвыпивший молодой и угловатый мужик (похожий на актёра Александра Михайлова) с жаром увещевал попутчика и всё втолковывал: «…И мы поедем в Красноярск!» С такой гордостью и даже восторгом перед столичностью Красноярска по сравнению с Ачинском, что внутри у меня пошевелилось ещё неизжитое московское высокомерие, мол, тоже мне, центр нашёл…
От Ачинска мы ушли на Абакан, и утром я видел бегущее над горизонтом молодое солнце, светло-рыжее и очень яркое, и округу, летящую мимо степями и сопками с реденькой (так запомнилось!) тайгой – всё восхитительное и казавшееся краем света… (Эх, не видел ещё тогда Дальнего Востока и Тихого океана.) Абакан запомнился акациями, тополиными аллеями и разговором об очень хорошем пиве, которое мы будто бы даже попробовали, идя как раз вдоль тополиного строя, южная приветливость которого никак не вязалась с гравюрно-суровыми утёсами и одинокими кедрами книжных картинок. Дальнейший путь из Абакана могучей дланью смёл всё прежде виденное и читанное. На длинном сером «Икарусе» мы поехали по Усинскому тракту, на который ушли под вечер. Начало дороги я не заметил, не заметил и Минусинска, и единственное, что помню – как уже на закате кто-то из попутчиков указал направо, куда-то за поле, на цепку домишек: «Шушенское»…
А дальше ночь и горы, вставшие неожиданно крутым сопками, в которых чернота кедрача была замешана с чернотой ночи на одной кромешной туши. А позже в мучительный полусон ворвалось утро в Арадане, и росистое это имя вымело обрывки дремоты и стало воротами в Саяны, полными света и родниковой свежести. Мы ехали вдоль Уса, а
