вокруг остроконечные пихты и ели что-то не просто выражали, не просто означали что-то невообразимо важное и требовали ему объяснения, а ещё и грозили, кричали, что, если я не вернусь сюда когда-нибудь, то буду не только предателем, а и ещё погибну, разорвусь, не выдержу, если кто-то другой, а не я будет сидеть на берегу горной реки и смотреть на эту стрельчатую и требовательную тайгу.
Потом тайга, раскинутая по острым сопкам, подсушилась, потом вовсе отошла и начались жёлтые горные гряды, пятнистые от облачных пятен, и настала Тува, Кызыл и летняя жаркая дымка над горно-степными просторами. И был аэропорт со звучащими из репродуктора названиями рейсов в немыслимые посёлки, а потом полёт на Ан‑2 и лагерь, который мы разбили в десяти километрах от границы на речушке Каргы… В тальниковой пойме под редкими лиственями… Были и конь, и ружьё, вертикалка 12‑го калибра, и высокогорье хребта Цаган-Шибэту с видом на монгольские четырёхтысячники и хребет Чихачёва… Вздохом стовёрстного простора промчалось лето, и мы возвращались на машине через Монголию и заставу в Хандагайтах, и мне необыкновенно понравилось это склонение на русский манер тувинских названий – Саглы, Толайты, Арзайты («приехали из Саглов») – будто их бескрайне много, этих Булун-Бажей и Хову-Аксов, прекрасных и зовущих вдаль. Туда, где грозы с радужной дымкой окутывают зубчатые вершины, а вершины пониже так же лиловы, но более покаты и покрыты снежными проплешинами. И где горная степь переходит в тайгу не сразу и лес появляется сетчатым листвячком по более влажным северным склонам, который мужики с великолепной и грозной прохладцей зовут «севера́ми». «Там тайга есть?» – «Токо по северам»…
Так и пронеслось незабываемое лето под шум горной речки и вечерний перебор гитары, полный зовущей тайны, какой-то несбыточной грусти, перемешанной с тоской по горным далям, с томительной мечтой как-то с ними управиться, одолеть это бесконечное небо за синеющей цепью гор. Или за волнистой грядой, пусть невысокой, близкой и от этого более одолимой и сподручной для перехода в новую даль и новую гряду. И был образ Тувы, этого «домашнего Тибета» (по выражению одного альпиниста), который навсегда остался в сердце в виде картины: горная цепочка, словно развешенная на огромных кольях, а за ней целая череда гряд, контур за контуром – разной густоты и цвета… И чем дальше, тем синее, лиловей, несбыточней.
Снова был Усинский тракт с осенней пестротой, огневым крапом осин и берёз, ЗИЛом, валяющимся где-то далеко внизу вверх мостами с беспомощно обнажённой рамой. И снова Абакан и почему-то сразу вокзал…
И всё было в том давнишнем походе, и Абакан, и Кызыл, и Шагонар с медведь-горой… И даже в Шушенское я попал, правда, гораздо позже, где по приглашению друзей, связанных с природой, занимался изучением «состояния охотничьего промысла в Алтай-Саянском регионе»… И Кордово, и Сизая, и Саяногорск были… И только не было Минусинска.
В нём я оказался спустя много лет, в 2012 году, по дороге в Ергаки. Приехал в музей Мартьянова и, познакомившись с его директором Людмилой Николаевной Ермолаевой, острейше ощутил вдруг и этот город с купеческими домами, и их прекрасный нештукатуренный кирпич, храмы и деревянные домишки с наличниками, и всю историю города, и его подвижников, и наряду с чувством старины пережил знакомую боль за неухоженность, запущенность дорогого, родного… И так благодарно стало этому своротку с трассы, вернувшего меня в старинную Россию, которая припряталась, потерялась на фоне степей с менгирами, крылато вонзёнными в землю, видавшую скифов… Затаилась среди тюркских и монгольских имён посёлков, речек и синих ирисов, буднично синеющих вдоль рыжей крошки обочин. И начался в моей жизни Минусинск, а дорожное опьянение отошло, спало, и успокоенно улеглись в душе сотни вёрст горных, степных и таёжных трасс, немыслимых колец, оплетающих Туву и Хакасию дорожным хватом – на юг по Усинскому тракту, назад через Сотый перевал на Абазу…
Старинный Минусинск, едва приоткрывшись и не успев устроиться в душе, неожиданно продолжилась вдруг Добромысловкой Идринского района, куда меня пригласили на открытие культурного центра и где общение с поселковыми работницами клубов и библиотек, съехавшихся из окрестных посёлков, было настолько прекрасным, что запомнилось на всю жизнь. И поразило душевной тонкостью, абсолютным чутьём на дорогое, способности воспринимать то, что, нам кажется по силу лишь так называемым искушённым слушателям, читателям, зрителям. Записывать всё надо! И имена людей, и добрые и глубокие слова, ими сказанные, иначе забудется всё, выметется пылевым ветром-хакасом, нещадно шлифующим память… Стыдно. Не могу вспомнить имя женщины из дома культуры, по-моему, даже самого Идринского. Важно, что именно Идринского, потому что Идринский район славен наличниками – здесь они ещё не погибли от стеклопакетно-сайдинговой интервенции, и можно целую улицу увидеть, ровную, без щербин, где все подряд избы убраны узором.
Долго разговаривали за чаем с безымянной моей знакомицей, открывшей мне тайну наличника. Прежде я восхищался любыми наличниками, независимо от того, что на них изображено. В Бахте от одного старого дома они тоже остались – некрашенные, потемневшие, с прекрасно проступившей древесной фактурой и выпуклыми фигурками лося, глухаря, оленя… Теперь оказалось, что большинство современных наличников ушло от старинного канона, отражавшего представления наших предков о мироустройстве, дохристианское мировоззрение славян. С той поры пытливо стал вглядываться во все окна, попадающиеся на пути, и делить их обрамление на «настоящее», то есть каноническое, и современное, не несущее древней символики. И какими бы красивыми, кропотливо выполненными наличники не гляделись, я уже не мог относиться к ним с былым умилением. И чем ажурнее, прихотливее выглядела резьба, тем обидней было за мастера, не знавшего образца.
Наличник – это оберег, отражающий дохристианский образ мироустройства. Сверху двуслойное небо – верхний слой: небесная твердь, а нижний хляби небесные. Верхнее небо – незыблемый каменный свод: символ вечности, недвижного времени. Нижнее небо – символ плодородия. Капельки, полукружья, волнистые линии, даже, полные молока, женские сосцы. Внизу наличника – земная твердь, изображение обработанного поля, в виде, к примеру, ромбиков. С боков наличников – полотенца. Сверху по углам фигурки берегинь… И названия: навершие, подзор… Огромное количество знаков, узоров, изображения зверей и рыб – у каждого своё значение. И обязательно солнце. Солярные знаки так называемые (не путать с пятнами от соляры на куртке, за которые вас жена ругат: «От ить свиння, опеть солярных знаков насадил!»)
Солнце, Ярило, свет, дающий покой и силу. Круговины со спицами или со спиральным начёсом лучей. Могут изображаться отдельно, а могут совместно с другими фигурами. А на некоторых наличниках Солнце на закате везут за горизонт
